Он разложил по соломинке учение штундистов и стал разбирать его по статьям, сыпля текстами и ссылками на святых отцов, щеголяя своей теологической ученостью перед образованной частью публики.
Мужики таращили глаза, ничего не понимая. "Вот оно, заклинание-то, и есть", – думали они.
Но у Паисия были и другие орудия.
Разметав твердыню своих противников и не оставив камня на камне, Паисий разгладил бороду, потер свои белые руки и уже другим тоном начал:
– Видите, братья, сколь много темноты в учении сих лжеучителей.
Православные чувствовали сами великую темноту в головах и готовы были поверить этому на слово.
– И что же творят? Иконы святые поругают, на дрова колют, в огонь вметают, горшки покрывают, святые просфоры на снедь псам выбрасывают!
По церкви пробежал ропот ужаса. Это православные понимали.
– И что же? Мы будем дозволять? Будем терпеть, как ругаются над святыней эти еретики, богохульники?
Паисий понемногу увлекся и, забыв про благородную половину своих слушателей, принялся ругать штундистов, сперва по-ученому, называя их и семенем иродовым, и костью, и плевелами, а потом, перейдя на более простой и понятный слушателям язык, стал ругаться совершенно попросту, обзывая их аспидами, христопродавцами, мерзавцами, бусурманами и анафемами. В самый разгар речи глаза Паисия упали на хмурое лицо Валериана и его отца, которые стояли в передних рядах и были, видимо, возмущены грубостью проповедника.