– Господи вседержителю, ты, отверзавший уста немым, развяжи язык мой, да не посрамлю имени твоего!
Он хотел сказать это про себя, но, неожиданно для самого себя, проговорил это громко. Опять волна симпатии хлынула в его сторону, и робость его как рукой сняло. Краска вернулась на его щеки. Исчезли спазмы в горле. Он поднял голову и заговорил смело и вольно, точно он стоял перед простым штундистским собранием!
– Братья, не мне, темному человеку, поучать вас. А хочу слово молвить про нашу веру, про гонимую, чтоб вы видели, какая она взаправду есть, и уж тогда судите нас по-праведному и по совести, как вам Бог на сердце положит.
Он на минуту остановился, чтобы перевести дыхание.
Народ отступил от него на несколько шагов, так что теперь он стоял в середине маленького круга, на виду у всех. В передних рядах, которые теперь стали задними, "чистая" публика поднималась на цыпочки, чтобы лучше разглядеть нового проповедника. Галя протискалась поближе, толкая перед собой Ярину, чтобы самой ловче прятаться за ее спиной. Она не сводила с Павла глаз, следя за каждым его движением, ловя каждое слово. С первых же звуков его голоса она успокоилась за него и теперь вся отдалась любопытству и удивлению. Все это было так ново и неожиданно. До сих пор она видела Павла робким, влюбленным, который был весь в ее руках и ее власти. Одним своим словом она могла сделать его счастливым или несчастным. Теперь он от нее ушел. Он стал совсем не такой, а какой-то большой, сильный, смелый, которому все почему-то уступают первое место.
Павел говорил о том, что неверно называют их веру новою.
– Из всех вер наша самая старая, – сказал он, – потому что начиналась она, когда Христос по земле ходил, и в том наша вера и есть, чтобы Христово учение нам познать и воочию, как бы апостолы, видеть сподобиться.
– Ишь чего захотел! – проговорил отец Василий вполголоса, чем вызвал легкое хихикание со стороны своих соседей.
Павел обернулся в их сторону.
– Истинно говорю вам, если уверуете в Христа, все это вам переложится.