В церкви раздались тяжелые вздохи. Как это все было ужасно! Глубокое чувство оратора передалось слушателям, которым казалось, что они видят перед собой пригвожденного к кресту страдальца.
– А для чего все это было? – продолжал Павел, возвышая голос, чтобы покрыть эти звуки скорби. – Для чего он, спаситель наш, мучился? Для того, чтобы избавить нас от греха, всех нас, что вот тут стоим, малых и больших, и тех, что после нас будут и что были перед нами. И это еще не все, братья, что он сделал, – воскликнул Павел ликующим голосом. – Больше того он сделал для нас! Мало того, что он нам евангелие послал, где все сказано, как нам жить. Он сам среди нас остался. Веруйте только, и он невидимо с вами. Он тут, среди нас, невидимо присутствует теперь, как мы вот собрались во имя его, он, тот самый, что распинался за нас в Иерусалиме. И всякому доступ к нему есть. Захоти только протянуться к нему рука, и он возьмет и поведет, будь ты мудрый, как царь Соломон, или темный, простой человек, первый владыка или последний нищий, праведник или последний грешник и злодей, – мужик, баба, девка простая – всех он зовет, всех примет, как детей дорогих. Всем он протягивает свои объятия, иди только, познай его в сердце своем, возлюби его, как он тебя любит, не противься ему, не будь ему чужанином, и он будет с тобою невидимо, как был видимо с учениками. И сойдут небеса в твою душу и любовь неизреченна, и райские голоса ты услышишь в душе своей, и, на земле будучи, узнаешь ты радости небесные, когда праведные Бога узрят.
Радостный гул пробежал по толпе. Она теперь верила каждому слову оратора и с трепетом и надеждой ждала от него нового откровения.
– О братья и сестры любезные, – воскликнул Павел с растущим волнением, – не учить я вас мню. Я – как ребенок, которого бы царь, владыка земной, поманил в свой золотой чертог, и показал ему все дива, и отпустил потом, и велел всем рассказать. Приходите! всем место уготовано. Ворота открыты. Сам хозяин стоит там и зовет нас. Идите прямо. Не взывайте к святым, чтобы заступились и слово за вас замолвили. Зачем? Это у земных владык нужны заступники, чтоб попросили за вас. А зачем они, когда он, царь наш, он тут с нами всегда и вовеки всюду? И ко всякому преклонит он ухо свое. Зачем храмы? Зачем ему все это? Вас возлюбил он, души ваши ищет он. Их несите ему в дар, и никого не оттолкнет он.
Он замолчал.
Где-то в углу раздались рыдания.
То всхлипывала Ярина, прижавшись к плечу своей подруги.
Галя не плакала. Она стояла бледная, потрясенная, не будучи в состоянии сама понять, что в ней происходило. Одно она знала твердо и чувствовала всем своим существом, что теперь для нее начинается что-то новое, что старое для нее умерло, и вернуться к нему для нее невозможно. Павел открыл ей и ее саму, и себя, и новый мир нового Бога, живого, близкого, которого она до того не знала. Вернуться к старой жизни и к прежнему, казенному, чужому Богу она не могла, потому что их уже для нее не было.
Она стояла точно в оцепенении, и с нею вся толпа, которая не шевелилась, не думала расходиться, точно ожидая чего-то, собираясь к чему-то и не находя решимости.
– Что это, – раздался резким диссонансом чей-то голос с амвона, – церковь православная или еретическая молельня?