То говорил Паисий, который только что вышел из ризницы и застал конец речи Павла.
Все встрепенулись, точно пробужденные от сна. Отец Василий растерянно извинялся, объясняя, что он разрешил, что ничего из этого худого не будет, что он, Паисий, и не таких сокрушит…
Паисий даже не смотрел на него и молча, с нахмуренным лицом обводил глазами толпу, догадываясь по ее виду, какое сильное впечатление произвели слова еретика. Он был так зол, что не обратил внимания, что генерал подходил к нему с явным намерением заговорить. Он спустился с амвона и направился прямо к Павлу, перерезывая толпу, которая расступилась перед ним, давая ему дорогу.
Штундисты стояли тесной кучкой особо. Павел был впереди. Паисий подошел к нему совсем близко и с минуту пронизывал его упорным, ненавистным взглядом.
– Молодец, молодец, – сказал он громким шепотом. – Годишься в попы. Может, прямо архиереем тебя поставить?
Павел ничего не ответил. В белесоватых глазах Паисия вспыхивал и разгорался зловещий огонек.
– В храме против церкви и владык земных народ подстрекать! А знаешь, что за это бывает? – продолжал он тем же сдержанным шепотом.
– Не думал я об этом и думать не буду. Делайте что хотите со мной. Богу надлежит повиноваться больше, чем людям.
– Так. Слыхал я уж эти самые слова от одного вашего. Лукьяном прозывался. Теплый был человек. Эй, где старшина?
Старшина Савелий продрался сквозь толпу и предстал пред грозные очи маленького попика.