– За мной, ребята! – крикнул он.
С толпой парней и девок он пошел к реке и, выстроив свой отряд шеренгой вплоть до Кузькиной избы, велел черпать воду и подавать себе на крышу. Времени нельзя было терять. Пожар разыгрывался. Подточенная пламенем крыша сарая затрещала и с грохотом повалилась вниз, придавив собою двух несчастных лошадей, которых после попытки Павла все уже считали обреченными. С верхушки крыши, на которой стоял Валериан, он видел, как бился под горящим бревном один из коней, широко раскрыв окровавленный рот, из которого вместе с кровью и багровой пеной выходил ужасный вопль. Шило услышал его, упал на землю и заплакал, как ребенок. Его увели со двора.
Часть народа осталась у его избы, стараясь растащить стог соломы, сваленный с крыши, чтобы замедлить пожар. Другие с новыми ведрами присоединились к тем, которые работали над Кузькиной избой. Шеренга уплотнилась. Потом их стало две. Ведра воды передавались из рук в руки, поднимались наверх, а пустые передавались обратно. В десять минут сотни две ведер было вылито на крышу. Солома пропиталась, как губка, водою, которая капала со стен и стекала по стенам, смывая штукатурку. Но воду все продолжали лить. Изба Шила вся пылала. Сваленная с крыши солома давно успела сгореть и громоздилась теперь, как стог черных кружев на огненно-красном атласе. Легкий ветерок отрывал от него большие клочья и разносил по всем направлениям. Как всегда во время пожаров, до того времени неподвижный воздух начал приходить в движение. Участь деревни зависела теперь от того, куда подует ветер. Все с замиранием сердца следили за столбом дыма и искр, который поднимался над горящим домом. Сперва он шел стрелой прямо к небу. Потом стал понемногу наклоняться к северу, к баштанам и садам. Но это продолжалось какие-нибудь четверть часа. Понемногу столб завертелся, наклоняясь все больше и больше над рекою. Искры уже начали падать в воду, и в глубине, точно живая дорога из облаков, отразились клубящиеся волны дыма.
Ветер дул к реке. Продержись он в этом направлении, пожар ограничился бы, по всей вероятности, одной, двумя избами. Но вдруг синий столб заколебался и расшибся на куски, точно от могучего удара, и упал на землю тучей дыма, пепла и искр. Потом, точно оправившись, он выпрямился снова, нагнулся, хлестнул по воздуху полукругом и, как зверь на добычу, кинулся на Спиридонову избу. Спасенья не было. Деревня была отдана во власть пламени. Спиридонова изба, как осужденный, стояла одинокая, всеми покинутая и потрескивала, точно кряхтя в ожидании своей участи. Лишь только ветерок подул в ее сторону, солома на крыше вдруг взъерошилась, закрутилась, как страусовое перо, и разом вспыхнула целым костром, который, как фонтан, прыгнул к небу. Но ветер схватил его за дымную верхушку, точно за волосы, и стал пригинать вбок, все ниже, прямо на Кузькину избу.
Дым и пепел ударили в лицо работавшим на крыше, спирая дыхание, слепя глаза.
– Воды, скорей гони ведра! – крикнул Валериан вниз.
Ведра забегали скорее. Вода полилась в несколько струй на крышу. Но от жгучего дыхания ветра солома уже начинала париться и жгла ноги сквозь обувь. Платье тлело на теле. Работавшие обливали себя с головы до ног, чтобы оно не вспыхнуло. Но это помогало только на мгновение: промокшее платье разогревалось, и, казалось, все тело кипело в котле.
Через несколько минут на крыше оставаться стало невозможным. Народ бросился разносить две следующие избы и заливать третью, чтобы водой и расстоянием остановить огонь. Но все, что удалось, – это замедлить его движение. Промежуточные избы не успели вполне растащить, как сухая дрань и соломенная пыль вспыхнули, а вскоре затем затлелась и заливаемая изба. Пришлось отступить опять и опять, вплоть до церкви, где пожар сам собою остановился перед широким кладбищем, примыкавшим к зданию, к счастью именно с этой стороны. Оно было окружено небольшим частоколом, подгнившим и покосившимся кое-где от старости. У наружной ограды, лицом к улице, стояла избушка, крытая тесом, выкрашенным в зеленую краску, как и три маленькие купола луковицей, украшавшие собою церковь. Избушка принадлежала причту, и в ней жила, с разрешения отца Василия, старуха Лукерья, просвирня. Церковь была деревянная, и Лукерьина сторожка была ей очень опасным соседством, так как, загорись эта избушка, пожар мог передаться и церкви, и тогда вся южная сторона улицы неминуемо сделалась бы жертвою пожара.
Валериан, распоряжавшийся более или менее в этой упорной борьбе с огнем, стал разносить частокол и избушку, а народ, понимавший опасность такого соседства, деятельно принялся за работу. Но в это время отворились церковные двери, и оттуда показался Паисий с отцом Василием в полном облачении. Дьячок нес серебряную чашу со святой водой и кропилом. Весь причт, с крестами, хоругвями и иконами, шел за ними.
Сойдя с паперти, Паисий взял кропило, окунул его в чашу и стал кропить воздух по направлению к огню, затянув церковную песню, которую весь причт подхватил хором.