Отец Василий посмотрел на купол опытным взглядом деревенского старожила и беспокойно покачал головою. Церковь могла загореться, а сейчас за церковью стоял его собственный дом. Но он не решился сделать какого-нибудь распоряжения от себя. Он отыскал глазами Паисия, с которым разлучился в этом продолжительном отступлении, и, подойдя к нему, передал ему вполголоса совет молодого барина.
– И ты соблазнился! – вскричал Паисий. – Бог наше прибежище. Среди пламени десницею своею он защитит храм свой!
Полбороды у него искрошилось от жара, и риза была вся в опалине, но он был непоколебим. Послав дьячка за святой водой, он стал кропить стены крестом, стараясь достигнуть как можно выше. Толпа набожно крестилась, шепча молитвы.
И точно: истощившись, пожар начал ослабевать. Перегоревшие бревна уже не давали такого пламени. Стоять у церкви стало легче. Ветер не дышал уже таким невыносимым зноем.
– Отстоял! Отстоял Господь свой храм! – шептали, крестясь, православные.
Паисий восторжествовал.
Но вдруг случилось нечто, повергнувшее снова толпу в ужас. Ветерок как будто стал меняться. Солнце уже склонялось к закату. Почва начинала остывать, и свежие струйки, как ровное ночное дыхание земли, неслись и от реки и от противоположного леса. За рекой берег поднимался пологой покатостью, которая в версте расстояния кончалась небольшим хребтом. Пожар тянул к себе струи воздуха с обеих сторон, и эти струи сталкивались на пылающей деревне, разбиваясь при ударе на мелкие боковые струйки, которые метали снопы дыма и искр то на дома, то на реку. Гора боролась с лесом, и, будучи ближе, гора начала одолевать. Все чаще и чаще пыхало снопами искр и дыма на дома. Все дальше и дальше прорывались они, и, наконец эти мелкие, точно пробные, вылазки превратились в одно общее нападение. Ветер переменился. Отбитый от церкви огонь устремился на дома противоположной стороны улицы, которая до сих пор оставалась в стороне, не тронутая пламенем. Народ бросился на улицу к своим угрожаемым жилищам и с оцепенением ужаса смотрел на широкий поток дыма и огня, против которого не было никакого спасения. Все обгорелые избы приречной стороны, которые уже было потухали, вдруг, казалось, ожили под новым дуновением, и огонь длинными свирепыми языками бросался на беззащитное человеческое жилье. Спасенья не было. Ни разрушить, ни даже залить их не было возможности. Огонь грозил почти всем избам разом. Особенно свирепо рвалось пламя из центра, от последних изб, прилегавших к церкви, которые меньше успели перегореть до перемены ветра.
Карпиха металась около своей избы, то вынося оттуда всякий скарб, то падая на землю, в отчаянии хватаясь за голову. Карпий с несколькими соседями вяло помогал. Его изба должна была загореться первая.
– Галя, Галя! – закричала Карпиха. – Куда тебя унесло, чертова девка!
Но Гали нигде не было видно. Она исчезла из толпы вскоре после того, как унесли Павла.