Паисий отпустил причт с хоругвями и иконами. Он победил и остался один с отцом Василием торжествовать победу. Он разом овладел толпою и чувствовал, что теперь она принадлежит ему целиком и он может делать с нею все, что ему угодно. Он не забыл про еретиков, которые всего несколько часов тому назад сумели было соблазнить православную ниву. Теперь пришло как раз время вытравить злое семя.
– Вот, православные, рука Господня на вас, – говорил он, проходя среди толпы. – Бог, отец наш, помиловал вас, когда вы к нему воздели руки, наказавши вас за ваши грехи. Покайтеся же во грехах своих и обратитесь к господу, пока он не в конец отвратил от вас лицо свое и не разразил вас гневом своим.
Он заговорил о штундистах, попрекая православных их терпимостью и повторяя все те ужасы и обвинения, которыми он их осыпал в церкви. Но теперь каждое его слово против штундистов вызывало трепет ужаса и негодования. Паисий это чувствовал и все наддавал и наддавал. Ему пригодились теперь все задние мысли, которые пришли ему в голову после его утренней проповеди. Он то гремел, как пророк, то переходил в убедительный, фамильярный тон, который так действует на простых людей.
– Хоть себя, к примеру, возьмите: если при вас отца вашего кто поносить станет, и бранить, и взводить всякую напраслину – разве вы смолчите? Разве не остановите? А если вы побоитесь и не порадеете и отец ваш узнает, – что он вам скажет на это? Похвалит? Поблагодарит за любовь? А он, отец наш небесный, он все видит и знает. И что же вы думаете? Он не скорбит, не гневается, когда эти отверженцы изрыгают на него хулу, святые его иконы на топливо рубят, храмы его поносят, над крестом святым, на нем же Христос распят был, надругиваются? А вы все видите, и нет чтобы унять богохульников, – терпите и потворствуете!
– Да чего нам их жалеть, окаянных! Что они нам? Мы рады постоять за Бога и веру православную! – раздавались в ответ дружные голоса.
– Вот то-то же, – продолжал Паисий. – Опомнитесь, пока не поздно. Перст божий явил себя сегодня. Вы – люди темные. Бог не захотел вас вконец извести, а только покарал, любя; а за что? за то, что вы соблазнились речами еретическими, – и где же? в самом храме Божием! Уйми вы его, как только он раскрыл свои богохульные уста, пожара бы не было, потому что вы ушли бы из церкви раньше и захватили бы огонь, чуть он загорелся. Разумейте же промысел божий и поучайтесь.
Этот довод был последним и самым решительным, который окончательно сбил с толку толпу. Дело было ясно до очевидности.
– Ах ты, господи, да ведь оно и взаправду так, – крикнул старик Шило.
– Так вот оно что! Ах, они окаянные! – вторила толпа.
Сомнений больше не могло быть: штундисты были во всем виноваты.