– Идем, идем. Он всему делу заводчик. С него бы начать.
С палками и вилами народ повалил полем в Маковеевку.
Паисий оставил отца Василия в деревне, наказав ему не допускать народ до крайних пределов неистовства, а сам пошел за толпою. Он рад был дать острастку еретикам, но и начинал немного побаиваться, как бы дело не зашло слишком далеко и ему потом не досталось.
Павел лежал на лавке с повязанной головой. У изголовья, лицом к больному, сидела Галя. Матери в комнате не было. Она наведывалась от времени до времени и затем под каким-нибудь предлогом уходила, чтобы оставить молодых людей одних.
Галя держала Павла за руку и тихо, робко, как на первой исповеди, рассказывала ему о том, как нашло на нее откровение, как она вдруг все поняла и почувствовала, что все, что она дотоле слышала в церкви, и знала, и повторяла, вдруг стало живой правдой. Павел тихо и радостно улыбался, слушая и едва веря своим ушам, – так внезапно было для него это неожиданное счастье. От времени до времени он задавал ей короткие вопросы, чтобы полнее понять ее душевное состояние. Она отвечала просто и чистосердечно, и с каждым ее словом он чувствовал, как росла душевная связь между ними. Он понимал ее с полуслова.
– Да, так. Это и со мной было, – повторял он.
В сумерки Ульяна вошла и стала накрывать на стол.
Павлу не хотелось есть, но он сделал над собой усилие и сел за стол: сегодняшний вечер был единственный и счастливейший в его жизни, и он хотел достойно почтить его.
Ульяна отрезала ломоть черного хлеба и поставила на деревянной тарелке перед Павлом. Потом пошла в светелку и принесла оттуда евангелие. Павел взял его в руки и начал читать. Но ему было трудно, и он передал книжку матери.
– Дочитай, – сказал он.