Повозка съехала с дороги и остановилась. Павел помог Гале влезть.
– Дай мне ребенка, – сказала Галя.
– Ничего, я сам понесу, – отвечал Павел. – Я не устал.
– Нет, дай, ему здесь покойнее будет. Мне нетрудно держать.
Павел подал ей ребенка и побежал вперед на свое место в рядах. Повозка снова двинулась, пристав на этот раз к хвосту колонны. Дорога перевалила через холм и пошла прогалиной, поросшей густым хвойным лесом. Ветер утих. Неподвижный воздух потеплел, и хотя небо потемнело и стало матово-серым, но казалось, что то было не от сгустившихся облаков, а от приближения сумерек.
Покойно сидя на своей вышке и приятно покачиваясь на мягких мешках, Галя чувствовала себя, как в раю. Ребенок был тоже, по-видимому, доволен. Он не ерзал, не шевелился и, казалось, заснул. Заслонив его от света, Галя приподняла платок, закрывавший ему личико. Мальчик не спал. Он зажмурился на минуту от света и поморщился в нерешительности, расплакаться ли ему, или нет. Но повозка так приятно убаюкивала его легкой качкой, что плакать решительно не, стоило. На мягких губках появилась улыбка, и он весело заболтал ручонками. Галя вся просияла. Нагнувшись над ребенком, она стала целовать это маленькое личико и эти красненькие ручонки и прижимать к груди это крохотное, беззащитное создание, источник такого счастья и такого страдания. О, только бы Бог дал ей сберечь малютку! – думала она. Сегодня утром мальчик что-то недомогал. Но за день он опять оправился, и она была счастлива снова.
Лес между тем кончился. Дорога потянулась открытым полем, которому нигде не видно было ни конца, ни предела. Колонна стала растягиваться все больше и больше.
– Подтянись, сволочь безногая! Живей, скоро ночлег! – кричал Миронов, понукая где бранью, а где и пинком.
Но вот с холмика арестанты увидели полузанесенное снегом темнеющее бревенчатое здание, обнесенное частоколом. Это был этап, хотя он казался не более спичечной коробки, так что в первую минуту трудно было поверить, что вся эта масса народа может в нем поместиться. Партия приободрилась. Усталости как не бывало. Все – и люди и лошади – прибавили шагу. До этапа оставалось минут двадцать ходьбы. Ветер утих, но небо вдруг потемнело, и кони стали фыркать и беспокойно метаться. На востоке, на темно-сером фоне горизонта показалось белое облачко. И конвойный и старые опытные бродяги, которых было не мало в партии, поминутно посматривали туда. Облачко росло, хотя едва заметно, и, очевидно, приближалось. Воздух стал как-то особенно тяжел. В поле в нескольких местах подняло снег, точно гигантская лопата опустилась сверху и взметнула его вверх: то были струи ветра, налетавшие на землю откуда-то с вышины, пробивая крепко сдавленный нижний слой воздуха.
– Буран, буран! – раздались крики, и, не дожидаясь команды, вся колонна ринулась вперед, в том направлении, где минуту тому назад виднелась черная коробочка. Теперь все слилось в непроницаемую мглу. Снег валил хлопьями, которые сильный вихрь крутил, завывая, по полю. Павел бросился к повозке, где сидела Галя, но бежавшая кучка арестантов сбила его с ног, а когда он встал, то уже не мог разглядеть ничего, кроме тонущих во мраке спин. "Галя, Галя!" – кричал он. Вой вихря был ему единственным ответом. Галя не могла его слышать. Она была впереди, и, прижавшись ко дну повозки, она старалась своим телом согреть своего мальчика от пронизывающего ветра.