Дверь все время стояла полуоткрытая. Свежая, живительная струя проникала в эту нору, вытесняя удушающее зловоние. Но еще больше, чем зловония, арестанты боялись холода, против которого у них не было иной защиты, кроме жалких лохмотьев.
– Эй, затворяй дверь! Что ты нас морозить вздумала, – раздался изнутри какой-то сиплый голос.
– Затворяй, затворяй! Нечего там с офицером лясы точить, – иронически заметил другой.
Галя, с ребенком на руках, переступила порог и притворила за собой дверь. Она закутала в платок мальчика, чтоб он не простудился. Самой же ей было не до холода или простуды.
– Допусти, батюшка! – продолжала она молить. – Он из наших мест. Нашего барина бывшего сын. Он нас знает и всегда добр был до нас. Допусти! Век буду за тебя Бога молить.
– Нельзя, – отвечал Миронов, насупившись. – В больницу пойдешь завтра, как в город придем. А ссыльным нельзя лечить, не дозволяется. Не по закону.
– Да разве есть такой закон, чтоб матери смотреть, как у нее на руках ребенок помирает?
Конвойный насупился еще больше. Ему стало жалко бабы, да и Валериану хотелось доставить удовольствие. Он знал, что тот будет рад помочь своим землякам.
– Ну, подожди, – сказал он наконец. За Валерианом послали рассыльного.
– Шла бы ты в камеру. Чего на холоду стоишь? – сказал конвойный Гале, когда они остались вдвоем.