– Так-то так, – ответил нерешительный голос Ульяны, – да не в одном обирательстве дело…
– А что, ты разве тоже их веры будешь? – спросил с любопытством староста.
Валериан засмеялся.
– Нет, мая вера другая, – сказал он. – Да я не о своей вере говорить пришел. Скажите, – обратился он к штундистам, – как Лукьянова семья осталась? Не нужно ли помочь? Коли что понадобится, дайте знать. Мы с отцом всегда рады.
– Спасибо тебе, барин, на добром слове, – сказала Ульяна. – Мы знаем, что вы до нас добрые. Только уж ты будь спокоен; мы сами справимся. Кого, кого, а уж Лукьянову семью мы не оставим в нужде.
– Это ты хорошо говоришь, – сказал Валериан. – Нужно друг за дружку стоять; не только по вере, но и всем. А все же, коли понадобится, милости просим.
Он кивнул головой Ульяне и ушел, оставив толпу еще в большем недоумении, чем прежде.
У отца Василия тем временем накрывали на стол и собирались угощать нежданного и не особенно желанного гостя.
Перед обедом Паисий заперся с хозяином и имел с ним объяснение, от которого отца Василия бросало и в жар и в холод. Паисий выговаривал ему от имени архиерейского правления за невзнос обычной дани и от своего – за то, что он так распустил свою паству.
– Ведь за всех малых сих, тобою пасомых, ты ответишь перед Богом, – донимал его молодой попик. – Горе человеку, через которого проходит в мир соблазн. Помнишь, что о таком человеке в Писании сказано? Лучше ему камень на шею да в воду, ибо Содому и Гоморре легче будет на том свете, чем такому человеку. Понимаешь, отец, чем это пахнет, а?