Кара Ибрагим выронил письмо, в глазах у него заметались красные точки. Он силился отогнать от себя мысли о той поре, когда он в качестве наемника Пазвантоолу сталкивался с войсками султана; он искренно верил, что ничего подобного не было, что это сон, а вот то, что пишется в письме, — живая истина, очевидная и бесспорная опасность, пугавшая и его самого.

Трудно было узнать что-нибудь определенное из всего этого султанского бреда, из которого выходило, что разбойники уничтожены, но в то же время здесь был призыв к населению организоваться для борьбы с опасностью.

То, что слава Синапа пошла так далеко и достигла ступеней великого дивана, не могло не изумить троих верных слуг падишаха. Вчерашний овчар, которого Метекса лупил палкой за дерзости и мелкие кражи, оказался врагом султана! Или этот Дертли Мехмед, сын пастуха!

Кара Ибрагим два раза прочел место, где говорилось о подвигах обоих бунтовщиков.

Наместник пророка жаловался, что «эти грубияны, от природы наделенные жестокой склонностью к убийствам, воровству и бесчинствам», восстали как раз в момент, когда правительство всецело занято сбором средств для организации сухопутных военных сил империи, чтобы «с достоинством отразить неприятельские войска, действующие против дин-ислама[22] и нашего государства...»

— Ох! не могу больше! — прервал чтение Кара Ибрагим. — У меня сердце замирает.

Падишах — да продлит аллах ему веку! — был для Мухтара чем-то вроде судьбы, вроде солнца, которое светит повсюду, дарит людям жизнь, вертит колесо мироздания. Это не какой-нибудь обыкновенный человек, принимающий пищу и питье и отправляющий естественные нужды, как любой чабан!

Кара Ибрагим схватился за щеку и молитвенно поднял глаза к потолку. Потом с сокрушением вымолвил:

— Аллах да продлит дни падишаха, да сотрет с лица земли эту мерзкую напасть, это пятно дин-ислама!

Дели Софта, который не ждал от падишаха никаких прямых выгод и который за свою долгую жизнь проводил на тот свет нескольких султанов, кончивших собачьей смертью — убитых, отравленных или брошенных в воды Босфора, — увидел в султанском послании только бессильное хныканье слабого ребенка, ищущего грудь своей матери. Он произнес: