На другой день, в 10 часов вечера, Суворов был уже перед Столовичами. Стоял сентябрь; небо было заволочено тучами, черная ночь нависла над землей, лишь с монастырской башни мерцал огонь, на который русские и шли. Поляки и не помышляли о неприятеле, а он уж тут как тут! Мигом сняты неприятельские пикеты; часовые, при входе в местечко, переколоты, но один из них спасся и, выбежав на улицу, закричал:
— К ружью! Неприятель!
В эту самую минуту русские врываются в город, с примкнутыми штыками, с громогласным ура!
Начинается ужасная резня, все бежит от русских в поле, за местечко, где большая часть отряда Огинского стоит на бивуаках.
Русские, взятые Огинским в плен при Речице и запертые в одном доме, бросаются из окон и примыкают к своим. Триста человек отборной гетманской стражи мужественно защищаются в домах. Все они переколоты, и к утру местечко очищено от неприятеля. Но тут началась новая, жестокая битва. Поляки, стоявшие за городом, сами напали на русских.
Чудо-богатыри! — сказал Суворов, — отступать некуда, или нам лечь здесь или им! На штыки, ура!
Поляки, особенно литовцы, сражаются отчаянно в открытом поле: штык против штыка, грудь против груди! Поле сражения покрыто трупами, и, наконец, поляки уступают...
Вдруг, во весь опор мчатся польские уланы из отряда генерала Беляка, стоявшого с двумя полками поблизости Столовичей. Уланы окружают слабый отряд Суворова, и битва возобновляется с прежним ожесточением.
Но при всех усилиях, при отчаянной храбрости неприятеля — нет возможности сломить Суворовского фронта! Люди его — каменные! Казаки, после продолжительной резни, наконец, прогнали польских улан. Колонна наша бросилась бегом на неприятеля, ударила в штыки, неприятель дрогнул и побежал!
Огинский скрылся еще ночью. Польский отряд, без вождя, рассеялся, оставив половину своих на месте сражения.