…Чем дальше от Ужгорода, тем реже станции. Поезд катился по узким долинкам в самое сердце гор, к Ужокскому перевалу, откуда было рукой подать до польской границы.
Дребезжали оконные стекла, паровозик кричал пронзительно тонко, и гулко рокочущее эхо оставалось позади, в межгорьях, вместе с полосками дыма.
Надвигались сумерки, в вагоне уже царил полумрак. Из открытых окон тянуло росистой прохладой.
На каждой станции кто-нибудь выходил, и вагон постепенно пустел. Немногочисленные пассажиры-селяне одиноко дремали на лавках. Мой спутник сидел через отделение от меня, у окна. Я видел лишь его спину. Он ни разу не обернулся и не поглядел в мою сторону, но незримые крепкие нити связывали меня с ним. Я готов был следовать каждому его движению.
Я точно не знал, где мы сойдем, на какой станции, хотя билеты были взяты до Ставного.
Мысли, одна другой тревожнее, возникали в моем напряженно работающем мозгу. Уж не ловушка ли это? Нет ли здесь связи с капитаном из полицейского управления? Но письмо?.. Разве мог я ошибиться и не узнать почерка Горули?
Мне припомнились суд в Брно и последние Горулины слова: «… Я убегу из тюрьмы, и убегу непременно, это я вам твердо обещаю…»
В вагоне стало совсем темно. Я еле различал теперь силуэт человека, которому, быть может, так опрометчиво доверился. И вдруг я заметил, скорее почувствовал, что он шевельнулся и встал. Поднялся и я. Он направился к тамбуру, я последовал за ним.
В тамбуре никого не было. Человек наклонился к моему уху и опросил:
— Вы не побоитесь прыгнуть на ходу, не доезжая станции? Сейчас будет подъем, и поезд пойдет медленнее.