Похудевший, осунувшийся, угрюмый, он стоит вполоборота ко мне у окна и курит. Анны нет. Вот уже вторая неделя, как она уехала куда-то с детьми. В квартире непривычно тихо, запущенно и уныло.
— Мы с Анной всегда были рады вам, — продолжает Куртинец. — Но теперь приходить ко мне небезопасно.
Так вот он о чем!
— Но я никогда не был трусом, пане Куртинец.
— Не надо быть и безрассудным… А за ваше доброе, дружеское чувство ко мне, — и голос Куртинца звучит ласково, — спасибо.
— Не вам, а мне следовало бы благодарить за это. Что моя дружба!.. У вас и без меня так много друзей.
— И лишних нет ни одного.
— Боже мой, — восклицаю я, — мы говорим с вами, будто прощаемся!
— Так оно и есть, пане Белинец… Уже заготовлен манифест о роспуске нашей партии, и не сегодня-завтра коммунистов объявят вне закона.
Я делаю движение, чтобы подняться с места, но чувствую, что тело не повинуется мне.