— Мал, мал, — затопал он босой ногой, — мал меня учить, сучий сын! Тебя еще батько не выдумал, когда я со старым Куртинцом и Горулей… — но он не закончил, а, выпятив впалую грудь, повернулся лицом к жандармам.
Они были уже близко и поднимались вверх по склону. Впереди шел капрал, выкрикивая по нашему адресу угрозы и ругательства.
Я встал рядом с Юрком и Скрипкой.
Люди с той стороны границы смотрели в нашу сторону. Двое красноармейцев на дороге остановились. Один из них снял зеленую фуражку, вытер ладонью тыльную сторону околыша и, раньше чем снова надеть, высоко поднял фуражку над головой.
Это заметил не только я, но и все стоявшие рядом.
— Хай живе Червона Армия и Сталин! — восторженно, в самозабвении крикнул Юрко, и перекатное эхо повторило по межгорью: «Сталин…»
Ноющее чувство страха перед пограничными стражниками внезапно исчезло, и нечто противоположное страху и притом во сто крат более сильное поднялось в каждом из нас.
Капрал уже не шел, а бежал к нам. Лицо его пылало злобой.
— Разойдись! — крикнул он. — Или я прикажу стрелять!
— Не посмеешь, — с поразившим меня спокойствием сказал Юрко. — Вот с той стороны двести миллионов на тебя смотрят, пане жандарм.