Прошел еще день, другой, а тут, как назло, стало сильно морозить по ночам. Костров не разводили, опасаясь привлечь внимание. Люди зябли сами, но скот укрывали своими серяками и гунями. От холода начался падеж телят. И кто знает, чем бы это все кончилось, если бы наутро четвертого дня к нам в урочище не пробралась из Студеницы Штефакова Олена.
— Йой, Иванку, Семен! — говорила она, плача от радости. — Студеницу уже советские разведники прошли. Вчера прошли, жандармов больше нема и старосты нема — сбежали.
— А Матлах где? — спросил Семен.
— Нема Матлаха в селе, — ответила Олена. — Матлачиха одна по двору мечется и не знает, что ей робить. Червоноармейцы, кажут, бьются уже за Потоками.
Послышались возгласы радости, изумления.
— Дождались, дождались наконец!
— Вот что, — сказал Семен, когда волнение несколько улеглось, — стадо надо гнать обратно в Студеницу, только дорогой; хоть оно и дальше, но зато скотине удобней. За старшего быть тебе, Олена.
— А ты куда? — спросила она.
— Я? — замялся Семен. — Я по тропке, чтобы раньше поспеть, ну, и… подготовить.
И хотя все поняли, что Семену просто не терпится раньше попасть в освобожденную Студеницу, никто не возразил ему.