Матлах приказал везти себя в военную комендатуру, требуя жандармов, солдат, чтобы отнять у батраков свой скот. Но коменданту было не до Матлаха, он и слушать его не стал. Тогда Матлах начал приставать к офицерам отступающих немецких частей, суля им за помощь большие деньги. Те посылали его к черту, срывая свою злобу на взбесившемся парализованном старике.
Андрей, дрожа от страха, уговаривал отца уехать куда-нибудь и переждать трудное время. Но Матлах не соглашался. Он прирос к своему богатству и не мог примириться с мыслью, что навсегда лишается его. Это не укладывалось в его сознании. Он решил возвратиться домой.
И вот по дороге в Студеницу от встречных людей он узнал, что стадо пригнали с гор и оно сейчас в селе, на майданчике перед корчмой.
Не останавливаясь возле дома, он погнал лошадей прямо на площадь.
Толпа, завидев Матлаха, сгрудилась и смолкла. Его ненавидели, но все еще боялись. Однако Матлах, вглядываясь в лица односельчан, понял, что ненависть их к нему уже сильнее страха, что в пору теперь подумать, не о спасении скота, а о спасении собственной шкуры.
Он глубоко вздохнул и, стянув с головы высокую барашковую шапку, поклонился толпе.
— Добрые люди, прошу послушать меня.
— Послухаем, отчего же не послухать, — прозвучал чей-то старческий рассудительный голос.
Матлах подождал, пока не стихнет шум.
— Я старый человек, — сказал он, когда все смолкло, — старый и хворый, это все знают. И грешен я во многом перед вами, добрые люди. Ну что же, бог прощал, и вы меня простите.