А Матлах уже выкликал из толпы Федора Скрипку, и жену Семена Рущака, и старого, совсем оглохшего деда Грицана.
— Я свое отдаю, — слышала площадь голос Матлаха. — От чистого сердца.
Уже поплелся к стаду дед Грицан, уже жена Семена Рущака осматривала со всех сторон приглянувшуюся ей бурую корову, когда Олена, все время с ненавистью глядевшая на Матлаха, сделала несколько шагов вперед.
— Не слушайте его! — крикнула Олена. — Скот и без того наш будет. Не треба нам матлаховской доброты!
— А верно! — выскочил вперед Федор Скрипка. — Эй, Петре, не лезь лучше в святые. Чуешь? Не лезь, не пустим!
— Сами разделим! — понеслось из толпы.
— Гэть отсюда!
— Видит бог, что я к вам с открытой душой, — смиренно бормотал Матлах, косясь на окружавшие его разъяренные лица селян, и, видимо опасаясь, как бы дело не обернулось для него худо, поспешно приказал кучеру развернуть коней.
Но не успел кучер натянуть вожжи, как невдалеке послышалось гудение моторов. Ребятишки подняли радостный крик, и вскоре на студеницкой площади появилась голова автоколонны. Впереди ехала открытая легковая машина, а за ней следовали грузовики с солдатами. Это была чехословацкая часть, дравшаяся плечом к плечу с Советской Армией.
Разглядев на едущем в первой машине офицере знакомую по былым годам форму, Матлах приободрился.