— Пане надпоручик, — неистово закричал он, едва не вываливаясь из брички, — остановитесь! Прошу вас, остановитесь!
Машина стала, и выбравшийся из нее немолодой офицер в пенсне подошел к толпе.
А Матлах уже рассыпался в любезностях. Цепляясь то за края брички, то за сидевшего на козлах сына, он говорил о добром старом времени, которое наконец-то вернулось опять; о том, что бог сжалился над измученными неволей людьми, что он, Матлах, счастлив приветствовать в родном краю доблестных чехословацких солдат…
— Помогите, пане надпоручик, — просил он. — Вот глупые люди совсем одурели: захватили мою худобу и не отдают. Что же это такое, пане надпоручик? Як люди хозяйское начнут отнимать, добра ждать нечего. Порядок должен быть!
— Подождите! — прервал Матлаха надпоручик. — Что здесь происходит?
Матлах стал рассказывать сбивчиво, торопливо, с вызовом поглядывая теперь на притихших селян.
— Власть наша повернулась, пусть она и слово твердое скажет. Все в нашем крае знают мой скот. У меня и бумаги есть. — Он стал расстегивать на груди сорочку. — Бумаги у меня вот, вот они!..
Он вытащил кожаный мешочек, который носил теперь вместо бычьего пузыря, и, расшнуровав трясущимися, непослушными пальцами завязку, извлек пачку бумажек. — Вот они, пане надпоручик! — И обернулся к селянам: — А у вас что есть?
Наступила пауза.
— Калинка! — вдруг позвала Олена. — Куме Федор! Марие! Люди! Покажите наши бумаги. Смотрите, пане офицер, чьи вернее: его или наши? — и она первой протянула вперед ладонями кверху свои большие, в мозолях, натруженные руки.