— Черные Врата ведь там, правда? Наверное, он уже до них дошел. С тех пор, как он выступил в Поход, прошла неделя.
— Да,— подтвердил Фарамир.— И я должен сказать тебе, что эта неделя принесла мне неведомые доселе радость и боль. Я радуюсь, когда тебя вижу. Мне больно, ибо страхи и сомнения не рассеиваются, а становятся черней день ото дня. Я не хочу, чтобы этот мир погиб, Эовина, потому что боюсь утратить то, что нашел.
— Утратить то, что нашел? — переспросила Эовина, серьезно посмотрев на него, но взгляд ее был добрым.— Что можно было найти и потерять в эти дни? Не говори мне об этом, друг. Ничего не говори! У меня такое чувство, словно я стою на краю ужасной пропасти, непроглядная бездонная чернота у моих ног, и я не знаю, есть ли свет позади. Я еще не могу обернуться. Я жду, когда пробьет роковой час.
— Мы все ждем, когда он пробьет,— сказали Фарамир.
Больше они ни о чем не говорили. Ветер стих, солнце побледнело, день погас, а в городе и на полях всё смолкло. Они не слышали ни свиста ветра, ни шелеста листвы, ни голосов, ни птичьего пения, ни биения собственных сердец.
Время остановилось. И руки встретились и сплелись, но они не заметили этого, замерев в ожидании неизвестного. И вдруг им показалось, что за дальней горной цепью вздыбилась новая вершина, огромная гора Тени, пытавшаяся закрыть весь мир, сверкавшая молниями и огненными искрами. Земля вздрогнула так, что зашатались стены столицы. А потом над ней пронесся странный звук, словно весь мир с облегчением вздохнул, и у них снова забились сердца.
— Это напомнило мне о Нуменоре,— произнес Фарамир, с удивлением слыша собственный голос.
— О Нуменоре? — спросила Эовина.
— Да, о погибшем Заокраинном Западе, когда большая черная волна поднялась над зелеными полями и даже над горами и все затопила неотвратимая Тьма. Мне это часто снится.
— Значит, ты думаешь, что наступает Тьма? — спросила Эовина.— Неотвратимая Тьма? — и вдруг прижалась к нему.