Он долго бился и кричал, и повис, обессиленный, на руках у Гусева. И снова - затих, задремал.
Гусев опять скорчился под одеялом. Угасали, как пепел, желания, коченели чувства. Слух привык к железному пульсу яйца и не улавливал более звуков. Лось бормотал во сне, стонал, иногда лицо его озарялось счастьем. Гусев глядел на спящего и думал:
«Хорошо тебе во сне, милый человек. И не надо, не просыпайся, спи, спи!… Хоть во сне поживёшь. А проснёшься - сядешь, вот так-то, на корточки, под одеялом, - дрожи, как ворон на мёрзлом сучке. Ах, ночь, ночь, конец последний… Ничего-то человеку, оказывается, не надо»…
Ему не хотелось даже закрывать глаз, - так он и сидел, глядел на какой-то поблёскивающий гвоздик… Наступало великое безразличие, надвигалось небытие.
Так, пронеслось непомерное пространство времени.
Послышались странные шорохи, постукивания, прикосновения каких-то тел снаружи о железную обшивку яйца.
Гусев открыл глаза. Сознание возвращалось, он стал слушать, - казалось - аппарат продвигается среди скоплений камней и щебня. Что-то навалилось, и поползло по стене. Шумело, шуршало. Вот, ударило в другой бок, - аппарат затрясся. Гусев разбудил Лося. Они поползли к наблюдательным трубкам, и сейчас же оба вскрикнули.
Кругом, в тьме, расстилались поля сверкающих, как алмазы, осколков. Камни, глыбы, кристаллические грани сияли острыми лучами. За огромной далью этих алмазных полей в чёрной ночи висело косматое солнце.
- Должно быть мы проходим голову кометы, - шопотом сказал Лось. - Включите реостаты. Нужно выйти из этих полей, иначе комета увлечёт нас к солнцу.
Гусев полез к верхнему глазку, Лось стал к реостатам. Удары в обшивку яйца участились, усилились. Гусев покрикивал сверху: - «Легче - глыба справа… Давайте полный… Гора, гора летит… Проехали… Ходу, ходу, Мстислав Сергеевич».