— Что?
— Я беру Карла Ивановича съ д ѣ тьми — м ѣ сто въ бричк ѣ есть, они къ нему привыкли и онъ къ нимъ, кажется, тоже привязанъ, а восемьсотъ рублей въ годъ никакого счета не д ѣ лаютъ. Et puis, au fond, c’est un bon diable,[132] — прибавилъ онъ.
— Я очень рада, — сказала maman, — за д ѣ тей и за него: онъ славный старикъ.
— Ежели бы ты вид ѣ ла, какъ онъ былъ тронутъ, когда я ему сказалъ, чтобъ онъ оставилъ эти пятьсотъ рублей въ вид ѣ подарка...— Это что? — сказалъ онъ, зам ѣ тивъ посин ѣ лый носъ и заплаканные глаза Любочки. — Кажется, мы провинились?
Любочка совс ѣ мъ было успокоилась, но какъ только зам ѣ тила, что на нее обращено общее вниманіе, опять расплакалась.
— Оставь ее, mon cher,[133] — сказала maman, — ей надо урокъ кончить.
Папа взялъ изъ рукъ Любочки рагульку и самъ сталъ вязать.
— Вдвоемъ мы скор ѣ е кончимъ, однако лучше попробуемъ попросить прощенія, — сказалъ онъ, взявъ ее за руку. — Пойдемъ.
Любочка перестала плакать и, подойдя къ maman, повторяла вслухъ слова, которыя ей шепталъ папа на ухо.
— Нынче посл ѣ дній вечеръ, мамаша, что мы... я съ папа... буду... такъ... простите... насъ... а то... онъ не хочетъ... меня любить... ежели я буду... плакать.