Кале.
Когда я сказалъ читателю, что я не вышелъ изъ désobligeante, потому что вид ѣ лъ монаха въ разговор ѣ съ барыней, только что прі ѣ хавшей въ гостинницу, я сказалъ правду — но не всю правду; потому что я былъ удержанъ отъ этаго столько же и лицомъ самой барыни. Подозр ѣ ніе проб ѣ жало въ моей голов ѣ; и я сказалъ [себ ѣ ]: онъ разсказывалъ ей, что случилось; что то во мн ѣ говорило это, я желалъ, чтобы монахъ былъ въ своемъ монастыр ѣ. —
Когда сердце летитъ впередъ разсужденiя, оно спасаетъ разсудокъ отъ ц ѣ лаго міра страданій. Я былъ уб ѣ жденъ, что она изъ лучшаго разряда существъ, и больше о ней не думалъ и писалъ свое предисловіе. —
Это впечатл ѣ ніе возвратилось опять посл ѣ встр ѣ чи моей съ ней на улиц ѣ; сдержанная свобода въ обращеніи, съ которой она подала мн ѣ руку, показывала въ ней, какъ я полагалъ, хорошее воспитаніе и здравый смыслъ; и когда я велъ ее, я чувствовалъ какую то пріятную н ѣ жность около ея, которая успокоила мою душу. —
Боже милостивой! ежели бы могъ челов ѣ къ провести такое созданіе вокругъ св ѣ та!
Я еще не видалъ ея лица, но этаго и нужно не было, потому что прежде, ч ѣ мъ мы подошли къ двери каретнаго сарая, воображеніе окончательно нарисовало мн ѣ ея голову, и забавлялось представлять мн ѣ ее какъ богиню, которую я самъ вытащилъ изъ Тибра. Ахъ ты, соблазненная и соблазнительная плутовка, хотя семь разъ въ день обманываешь насъ своими образами и картинами, но ты д ѣ лаешь это такъ прелестно и покрываешь свои картины такими пл ѣ нительными красками, что стыдно ссориться съ тобою. —
Когда мы подошли къ двери каретнаго сарая, она отняла руку отъ лба и я могъ вид ѣ ть оригиналъ: по лицу ей было около двадцати шести; она была брюнетка съ б ѣ лымъ и прозрачнымъ цв ѣ томъ лица, од ѣ та была просто, безъ румянъ и пудры; она не была, критически разбирая, прекрасна, но въ ней было что то, что въ состояніи ума, въ которомъ я находился, привязывало меня къ ней бол ѣ е — она была интересна. Я воображалъ, что она во взгляд ѣ носитъ вдовствующее выраженіе и что она находится въ томъ положеніи, когда прошли уже два пароксизма горести и она начинаетъ мириться съ своей потерей; но тысячи другаго рода несчастій могли провести т ѣ же черты; я желалъ знать, какъ это было, и готовъ былъ спросить, ежели бы bon ton[181] разговора, какъ въ дни Эздры, позволилъ бы это: «Что тебя безпокоитъ? И что тревожитъ? И почему разстроены твои мысли?» Однимъ словомъ, я чувствовалъ къ ней расположеніе, р ѣ шился волочиться за ней и даже предложить ей свои услуги. Таковы были мои искушенія, и въ расположеніи сл ѣ довать имъ я былъ оставленъ одинъ съ этой барыней, ея рука въ моей и [съ] лицами обращенными къ двери каретнаго сарая бол ѣ е, ч ѣ мъ то было положительно необходимо. —
Дверь каретнаго сарая.
Кале.
Belle dame,[182] сказалъ я, поднявъ ея руку н ѣ сколько выше, ч ѣ мъ прежде: «конечно это одно изъ очень причудливыхъ д ѣ йствій фортуны: взять двухъ совершенно постороннихъ людей, свести ихъ рука съ рукой, можетъ быть, изъ противуположныхъ угловъ св ѣ та и въ одно мгновеніе поставить ихъ въ такое положеніе, въ которомъ самая дружба, ежели бы ей вздумалось это сд ѣ лать за м ѣ сяцъ тому назадъ, едва ли усп ѣ ла [бы] ихъ поставить. —