— Все равно, что есть: онъ будетъ.

— Полно, Alexandre, ты меня заставляешь говорить в ѣ щи, о которыхъ грустно вспоминать. Ты самъ энаешь, что своимъ состояніемъ ты для нихъ располагать не можешь, я знаю, что ты для нихъ все готовъ сд ѣ лать. Я тоже — ихъ мать, и не могу имъ ничего оставить. Изъ доходовъ, ты говоришь, въ н ѣ сколько л ѣ тъ составится небольшой капиталъ для нихъ, но что это за состояніе для 3 д ѣ тей, которыя не им ѣ ютъ ни имени [?] ни родных [?]. Притомъ же разв ѣ можно отв ѣ чать, что я проживу такъ долго.

— Pourquoi parler de ces choses, chère amie, vous savez les raisons, pourquoi il est impossible de faire autrement.[69]

Отецъ прошелся по комнат ѣ и с ѣ лъ [22] опять на кресло. Н ѣ сколько минутъ они молчали. Maman опять продолжала: «Н ѣ тъ, я не вижу, отчего ты не возьмешь векселей отъ меня. Отецъ опять всталъ и, покрасн ѣ въ и подергиваясь: «Ne revenons pas sur ce sujet, ma chère. J’ai dit — онъ сд ѣ лалъ удареніемъ на этомъ слов ѣ — que c’est une chose, que je ne ferai jamais».[70]

Maman тоже встала и, взявъ его за руку, начала говорить съ сильнымъ жаромъ, что́ съ ней р ѣ дко бывало: видно было, что она р ѣ шилась. Я воображаю, какъ она была хороша въ эту минуту. Какъ покрылось легкой краской ее прекрасное лицо, какъ загор ѣ лись ее черные умные глаза. (Мими, которая подслушивала и подсматривала въ щелку, говорила, что это одинъ разъ только она вид ѣ ла, что maman высказала всё, что́ у нее было на сердце.)

— Я, 14 л ѣ тъ живя съ тобой, совершенно счастлива, я не раскаиваюсь въ томъ, что осудили бы другіе люди, потому что это суждено было Богомъ. Ежели бы мн ѣ Богъ позволилъ избрать новую жизнь, я только просила бы прожить сначала эти 14 л ѣ тъ опять также безъ всякой перем ѣ ны. Ежели я пожертвовала, какъ говорятъ, для тебя общественнымъ мн ѣ ніемъ, то эта жертва только усиливаетъ мою любовь и благодарность за твою любовь ко мн ѣ[71] — я жертвы этой не чувствую. Я была совершенно счастлива, говорю я, но участь д ѣ тей, за которую я боюсь, не знаю почему, тревожитъ меня. Я на д ѣ тяхъ ожидаю наказанія за свою любовь, страсть, и это наказаніе будетъ для меня ужасно! Я могла вс ѣ мъ жертвовать для своего счастья, когда на мн ѣ не лежала обязанность матери; но теперь я мать! —

Ты говоришь про причины, которыя не позволяютъ теб ѣ сд ѣ лать того, о чемъ я прошу тебя. Я знаю, что ты благороденъ, но ты дурно понимаешь [23] благородство. Это эгоистическое дурное чувство, то чувство, которое м ѣ шаетъ теб ѣ взять отъ меня векселя. Ты и я мы должны сд ѣ лать это, иначе на насъ ляжетъ обвиненіе д ѣ тей и гн ѣ въ Бога. Ты боишься молвы. Напрасно. Судьба д ѣ тей твоихъ такъ важна, что я бы на твоемъ м ѣ ст ѣ забыла бы о молв ѣ и о ложныхъ правилахъ чести, я бы вс ѣ мъ прямо сказалъ, что я д ѣ лаю, и пускай обвиняютъ, не понимаютъ меня. Это д ѣ ло такъ важно, такъ велико, что нельзя, я не понимаю, какъ думать объ осужденіи! —

— Успокойся, мой другъ, я сд ѣ лаю все, что ты хочешь, какъ ни больно мн ѣ это будетъ.

— Сколько разъ просила я тебя просить Государя объ узаконеніи нашихъ д ѣ тей, или сд ѣ лать сд ѣ лку съ Княземъ. Ты не соглашаешься на это. Я знаю отъ чего. Опять отъ того, что ты благороденъ и деликатенъ, но ты не знаешь того чувства матери и того страху сд ѣ лать несчастіе д ѣ тей, который заставляетъ меня говорить в ѣ щи, о которыхъ больно вспоминать, о которыхъ я не думала, но чувствую, и о которыхъ ты никогда не думалъ. Я твоя жена передъ Богомъ, но теб ѣ больно сказать передъ вс ѣ ми, что связь наша незаконная; ты боишься оскорбить меня, говоря и напоминая объ этомъ. Ты ошибаешься, твое благородство ввело тебя въ ошибку. Мн ѣ легче слышать, когда ты говоришь прямо, откровенно обо мн ѣ и моей страсти, ч ѣ мъ когда ты говоришь такъ, что я вижу, ты боишься затронуть н ѣ которыя струны, какъ будто они постыдныя. Я давно уже дала себ ѣ и Богу отчетъ въ своемъ поступк ѣ, [24] я ничего не боюсь! Проси Государя узаконить д ѣ тей, говори прямо обо мн ѣ — мн ѣ легче будетъ. — Да, Alexandre, теперь только, когда я начинаю предвид ѣ ть участь моихъ д ѣ тей, я начинаю раскаиваться. —

И Maman заплакала, ей больно было, что она увлеклась и невольно оскорбила отца. Онъ тоже былъ растроганъ, слезы были у него на глазахъ.