— Какъ можетъ раскаиваться ангелъ, прости меня. Приказывай мн ѣ , и я буду исполнять. — Это были только слова. — Но maman уже перешла отъ настроенности высокаго материнскаго чувства къ исключительному чувству любви къ одному челов ѣ ку. Отецъ просилъ простить его, ежели онъ виноватъ; об ѣ щалъ исполнить все, ежели будетъ возможно; ув ѣ рялъ въ любви, просилъ забыть этотъ тяжелый для него разговоръ. Нарисовалъ ей блестящую картину нашей молодости въ его дух ѣ , говорилъ, что перем ѣ нить теперь этаго невозможно, но что, бывши въ Москв ѣ , онъ будетъ хлопотать о узаконеніи насъ, возвратившись, возьметъ отъ нее вексель (онъ над ѣ ялся выиграть довольно, чтобы отъ себя дать намъ достаточный капиталъ). Maman не им ѣ ла, какъ я говорилъ, силы возвратится къ прежнему разговору и ослаб ѣ ла подъ припадкомъ н ѣ жности. Судьба наша осталась въ рукахъ отца, котораго р ѣ шеніе завис ѣ ло отъ хорошей или дурной вены два вечера въ клу[б ѣ].

Долго еще сид ѣ ли мы наверху, долго безсмысленно [25] смотр ѣ лъ я въ книгу діалоговъ. Карлъ Иванычъ былъ такъ взвинченъ, что и р ѣ шительно, кажется, никогда не хот ѣ лъ кончить несноснаго класса. Онъ безпрестанно сердился, сморкался, б ѣ галъ к Н[иколаю] Д. жаловаться на вс ѣ хъ и на все и даже зажмуривалъ глаза, когда мы ему говорили наши уроки, что́ было всегда признакомъ очень дурнымъ для насъ.

Онъ даже сказалъ, что мы не д ѣ ти, a медв ѣ ди, и что такихъ д ѣ тей ни въ Саксоніи, гд ѣ онъ жилъ у богатаго отца, который былъ арендаторомъ, ни у Енералъ-Спазинъ, [у]кого онъ жилъ не такъ, какъ у насъ — не какъ учитель, а какъ другъ, въ доказательство чего онъ приводилъ то, что Генералъ ничего не предпринималъ, не посов ѣ товавшись съ нимъ. О причинахъ же, которыя заставили его оставить счастливую жизнь въ Саксоніи и у Спазина, онъ умалчивалъ. Впрочемъ, заключилъ онъ, когда сов ѣ сть чиста, то нечего бояться, и что онъ не ожидалъ благодарности никогда и знаетъ очень хорошо, чьи это все штуки (Мими). Онъ желалъ счастья этимъ людямъ, ему же было все равно, и онъ полу-отчаяннымъ полу-грустнымъ жестомъ показывалъ, что онъ многое бы могъ сказать, но не стоитъ того.

Уже было безъ четверти часъ (а въ часъ ровно садились об ѣ дать). Карлъ Иванычъ не од ѣ вался, и не по чему р ѣ шительно нельзя было зам ѣ тить, что онъ скоро нам ѣ ренъ кончить. Изъ буфета долеталъ уже до насъ стукъ тарелокъ. Я слышалъ, какъ папа вел ѣ лъ давать од ѣ ваться. Вид ѣ лъ, какъ прошла дворовая женщина мыть тарелки. Слышалъ, какъ въ столовой [26] раздвигали столъ и уставляли стулья. Скоро, скоро позовутъ насъ. Одно только можетъ задержать. Я вид ѣ лъ, какъ посл ѣ разговору въ кабинет ѣ maman, Мими, Любочка и Юзинька пошли въ садъ и не ворочались. Но вотъ, кажется, видн ѣ ются ихъ зонтики. Н ѣ тъ, это Мими съ д ѣ вочками. Ахъ! да вонъ и Maman идетъ. Какъ она тихо идетъ и какая грустная, голубушка. Зач ѣ мъ она не ѣ детъ съ нами? А что, ежели мн ѣ сказать папа, что я не за что безъ нее не по ѣ ду, обнять ее и сказать: «Умру, папа, а съ maman не разлучусь». В ѣ дь в ѣ рно онъ меня оставитъ, и тогда мы съ Maman и съ Любочкой будемъ всегда, всегда вм ѣ ст ѣ жить, я дома, буду учиться, буду писать братьямъ, а потомъ, когда выросту большой, дамъ Карлу Иванычу домикъ, онъ будетъ жить всегда въ Красномъ, а я по ѣ ду служить и, когда буду генераломъ, женюсь на Юзиньк ѣ, привезу его родныхъ изъ Саксоніи, или н ѣ тъ, лучше я ему дамъ денегъ, и пускай онъ ѣ детъ. Много мечталъ я о генеральскомъ чин ѣ, о Саксоніи и о любви. Maman, которая за то, что я съ ней останусь и буду генераломъ, будетъ любить больше вс ѣ хъ братьевъ. Какое гадкое эгоистическое чувство! —

Ну сейчасъ позовутъ об ѣ дать. Вотъ дворецкій Фока съ салфеткой на рук ѣ идетъ въ садъ искать Maman и докладывать, что кушанье готово. Какой онъ см ѣ шной [?] всегда въ черномъ сертук ѣ, въ б ѣ ломъ жилет ѣ и пл ѣ шивый. Какъ это онъ не видитъ maman, она на середней дорожк ѣ идетъ, а онъ б ѣ житъ къ оранжере ѣ. Ну, наконецъ, [27] нашелъ, чуть чуть не упалъ. А вотъ и насъ идутъ звать. Слава Богу. — Я никакъ не могъ угадать однако, чьи были шаги, которые приближались по л ѣ стниц ѣ. Уже не говоря о братьяхъ, я по походк ѣ могу узнавать всю прислугу. Мы вс ѣ съ любопытствомъ смотр ѣ ли на дверь, въ которой наконецъ показалась совершенно незнакомая намъ фигура. Это былъ челов ѣ къ огромнаго роста съ длинными, но р ѣ дкими, полус ѣ дыми волосами, съ широкимъ, изрытымъ оспою лицомъ, съ р ѣ дкой с ѣ дой бородой, кривой на одинъ глазъ и од ѣ тый въ платье, между подрясникомъ и кафтаномъ, съ палкой больше своего роста въ рук ѣ. — И-ихъ, птички вы мои, птички!! Самка скучаетъ, груститъ, а птички выросли, въ поле летятъ. Не видать ей птенцовъ своихъ, велики, умны стали; а коршунъ ихъ заклюетъ, б ѣ дняжекъ. На могил ѣ камень, на сердце свинецъ. Жалко! Охъ больно, — и онъ сталъ плакать, утирая д ѣ йствительно падавшія слезы рукавомъ подрясника. — Голосъ его былъ грубъ и хриплъ, р ѣ чь безсмысленна и несвязна, но интонаціи были такъ трогательны, и безобразное лицо его принимало такое откровенно печальное выраженіе, что нельзя было смотр ѣ ть на него и слушать безъ участія. Это былъ юродивой Гриша, который хаживалъ еще къ бабушк ѣ (маменькиной матери) въ Петербург ѣ и очень любилъ ее, когда она была еще малюткой и, отыскавъ ее зд ѣ сь, пришелъ полюбоваться птенцами ея, такъ онъ поэтически называлъ насъ, д ѣ тей. «А ты дуракъ, вдругъ сказалъ онъ, обращаясь къ Карлу Иванычу, который въ это время од ѣ вался [28] и над ѣ валъ помача, «хоть ты на себя ленты над ѣ вай, а все ты дуракъ — ты ихъ не любишь». Карлъ Иванычъ былъ въ скверномъ положеніи: сердиться на сумасшедшаго ему было сов ѣ стно, сносить его глупыя слова ему тоже не хот ѣ лось.

— Das fehlte noch,[72] подите внизъ, я васъ не желаю вид ѣ ть, не ваше д ѣ ло, любитъ ли, не любитъ. Онъ говаривалъ всегда вы и по Русски, когда сердился, и говорилъ очень дурно. Но я, приводя его р ѣ чь, не коверкаю словъ, какъ онъ коверкалъ, потому что такого рода коверканье ничего мн ѣ не напоминаетъ, кром ѣ плоскихъ разсказовъ про Н ѣ мцевъ, которые безпрестанно вс ѣ разсказыва[ютъ], и вс ѣ слушаютъ съ стыдомъ за т ѣ хъ, кто разсказываетъ. — Наконецъ, давно желанный и пунктуальный Фока пришелъ и къ намъ и объявилъ, что кушанье готово, и мы пошли. Гриша, стуча костылемъ и продолжая говорить разную нел ѣ пицу, пошелъ за нами. Въ столовой для него былъ накрытъ особой столъ, по его неопрятности, и потому что онъ ѣ лъ постное — все это по иждивенію maman. Вс ѣ уже собрались въ гостиной. Maman съ папа ходили рука объ руку по гостиной. Мими важно сид ѣ ла на одномъ изъ креселъ симетрично подъ прямымъ угломъ, примыкавшимъ къ дивану, подл ѣ нея съ одной стороны сидела Любочька, которая, как только мы взошли, бросилась ц ѣ ловаться съ нами, съ другой Юзинька, которой тоже очень хот ѣ лось вскочить и подб ѣ жать къ намъ, но это было несогласно съ этикетомъ Мими. Мы должны были подойдти сначала къ Мими и сказать «bonjour, Mіmі» и потомъ...... н ѣ тъ, р ѣ шительно не помню, какъ я здоровался съ Юзой, ц ѣ ловалъ или н ѣ тъ. Не помню. Помню только то, что я при Мими никогда отъ души не говорилъ съ этой чудесной, б ѣ локуренькой, [29] б ѣ ленькой, чистенькой д ѣ вочкой Юзой. Несносная Мими безпрестанно приставала, оглядываясь на папа. «Parlez donc Français».[73] А тутъ-то какъ на зло такъ и хот ѣ лось болтать по Русски. Какъ ни говори, а родной языкъ всегда останется роднымъ. Когда хочешь говорить по душ ѣ, ни одного французскаго слова въ голову нейдетъ, а ежели хочешь блеснуть, тогда другое д ѣ ло. Я тогда только выучился говорить хорошо, т. е. говорить какъ на природномъ язык ѣ, а то в ѣ дь прежде только переводилъ Русскія мысли по Французски, когда понялъ, что это считается достоинствомъ хорошо говорить, а не смотр ѣ лъ на это, какъ на придирку злой Мими, какъ на фразу, которая попортила много д ѣ тской моей крови: «Mangez donc du pain»[74] (за об ѣ домъ), «опять хл ѣ ба не ѣ шь» и т. п. Отчего д ѣ вочки раньше лучше говорятъ? Оттого, что у нихъ раньше является тщеславіе. Пошли въ столовую, большіе впереди, такъ что мы, д ѣ ти, оставшись сзади, усп ѣ ли перекинуть между собою, мальчики и д ѣ вочки, н ѣ сколько пріятныхъ словъ, пріятныхъ т ѣ мъ, что нельзя было ихъ сказать при вс ѣ хъ: «Посл ѣ об ѣ да на охоту папа ѣ детъ». — «Васъ берутъ?» — «Да, — верхомъ, а васъ?» — «Не знаю. Попроси мамашу». — «Нельзя», «Постараемся».

За об ѣ домъ между папа и maman завязался очень интересной разговоръ насчетъ юродиваго Гриши, который изъ-за своего столика продолжалъ твердить: «Птички отъ матки летятъ, матка плачетъ, не видать ей больше птенцовъ. Лети голубь въ небо! На могил ѣ камень, на сердце свинецъ» и т. д., прерывая свои слова всхлипываніями и рыданіями, которые, очень понятно, усиливали разстройство нервовъ maman, которая уважала въ душ ѣ Гришу, да и вообще им ѣ ла слабость къ странникамъ, юродивымъ [30] и, хотя не признавалась, в ѣ рила въ способность предсказывать н ѣ которыхъ. «Ахъ, да, я хот ѣ ла пожаловаться теб ѣ, Alexandre», сказала она, подавая ему тарелку съ супомъ (она сама разливала), «на твоего охотника... Ахъ, Боже мой, какъ его зовутъ?... помнишь, про котораго я всегда говорила, что онъ страшный».

— «Прохора?»

— Да.

— «Что онъ сд ѣ лалъ? Ты такъ р ѣ дко бываешь недовольна людьми, что я знаю вс ѣ случаи, въ которые можетъ случится, что ты жалуешься. Первое — или онъ подошелъ разговаривать къ д ѣ тямъ. Ты этаго не любишь, а они безъ памяти рады и горды съ охотникомъ говорить. Не правда ли, д ѣ ти?» Мы улыбались. «Или жена его приходила жаловаться, или онъ при теб ѣ ударилъ больно собаку. — Вотъ три главные случая. Не правда ли?» Maman съ улыбкой, которая употребляется тогда, когда см ѣ ются надъ вашими добрыми качествами, отв ѣ чала, что н ѣ тъ, и разсказала отцу съ большимъ прискорбіемъ какъ б ѣ днаго Гришу чуть не съ ѣ ли собаки, когда онъ проходилъ по дворн ѣ, и р ѣ шительно, ежели бы не его большая палка, его такъ таки и загрызли собаки. А все виноватъ этотъ злой Прохоръ, который нарочно притравливалъ ихъ. Гриша подтверждалъ эту р ѣ чь указаніями на изорванные полы подрясника и твердилъ отцу, «ты его больно не бей, онъ дуракъ, а то и совс ѣ мъ не бей, гр ѣ хъ. Богъ проститъ. Дни не такіе». — Разговоръ начался сл ѣ дующій и по Французски.