Овсянников бросился в опустевшую батарейную палубу. Клубы едкого дыма валили ему навстречу. Полузадохшийся, в тлеющей одежде, Овсянников добрался до пушечного порта и, выбравшись наружу, уцепился за какой-то едва заметный выступ борта. Здесь дым не так донимал его. Овсянников увидел волны, в которых качались обломки мачт, рей, плавали турецкие матросы, бросившиеся за борт, ища спасения от пламени. Катер, наполненный пленными турецкими офицерами, отвалив от горящего судна, быстро шел к русским кораблям. Овсянников увидел на нем своих товарищей по плену. Он закричал что было силы, но его не услыхали. Несколько шлюпок, ныряя в волнах, подходили к „Капитание“, но с катера им что-то крикнули, указывая на горящее судно, и они остановились с поднятыми веслами. Овсянников понял, что корабль сейчас взлетит на воздух, и с тоской оглянулся. Пламя гудело и ревело позади него. Он снова глянул на море: одна из шлюпок была совсем недалеко. В нее втаскивали из воды утопающего турецкого матроса.
— Братцы, спасите! — отчаянно закричал Овсянников, и, к его счастью, на шлюпке услыхали его.
Боцман, стоявший на корме, придерживая пружинящими от качки ногами румпель, приложил рупором обе ладони к губам и крикнул:
— Прыгай в воду, сердяга, сейчас судно к чорту пойдет!
— Братцы, я плавать не умею! — отвечал Овсянников.
Боцман испытующе посмотрел на горящий „Капитание“ и, махнув рукой, что-то скомандовал. Матросы навалились, шлюпка стрелой понеслась к кораблю и, лихо описывая дугу, прошла вплотную у самого борта.
— Прыгай, сердяга! — крикнул боцман Овсянникову. Тот прыгнул, и крепкие руки матросов приняли его.
— Так-то вот! „Не умею плавать“… Другой раз пропасть можно, — сказал боцман. — А ну, ребята, навались, давай бог ноги!
Шлюпка не успела отойти и полсотни метров, как что-то дохнуло огнем, что-то ахнуло тяжелым громом. „Капитание“ взлетел на воздух. Воздушной и водяной волной шлюпку отбросило, полузатопив, и обломки с гулом, плеском и свистом стали валиться вокруг нее. Боцман упал на товарищей. Когда Овсянников, опомнясь, наклонился над ним, он увидел, что голова боцман» окровавлена. Овсянников осторожно приподнял ее, заглядывая в залитое кровью лицо. Боцман открыл глаза.
— Покалечило, друг? — спросил Овсянников.