Въ частной жизни леди Морганъ далеко не высказала того мужества и энергіи, какъ въ литературѣ. Она можетъ служить для психолога любопытнымъ примѣромъ того, какъ самыя мелочныя слабости уживаются рядомъ съ замѣчательной энергіей. Въ то время, когда она, выпуская въ свѣтъ свою "Ida of Athene", несмотря на осторожные совѣты издателя, отказывалась выпустить рѣзкія мѣста и безстрашно готовилась вынести бурю критикъ, клеветъ и обвиненій, которою ей грозили, она ужасно боялась, чтобы въ обществѣ не узнали, что она отправилась въ театръ въ наемной каретѣ. Экипажъ леди, у которой она гостила, сломался и миссъ Оуэнсонъ готова была отказаться отъ театра, чтобы только не ѣхать туда на извощикѣ; но пріятельница ея настояла на поѣздкѣ въ театръ, и чтобы дублинская публика не узнала ничего о позорной ѣздѣ въ наемной каретѣ, извощику было строго приказано не подавать къ подъѣзду по окончаніи спектакля, а стоять въ сторонѣ. Дамы надѣялись проскользнуть незамѣтно въ толпѣ. Но миссъ Оуэнсонъ не могла быть незамѣченной въ публикѣ. Ее окружила толпа знакомыхъ и провожала до подъѣзда. Миссъ Оуэнсонъ обмирала отъ стыда. Любезные кавалеры начали вызывать карету леди, съ которой была миссъ Оуэнсонъ; извощикъ, исполняя строгій приказъ, стоялъ въ сторонѣ. Кавалеры, какъ разсчитывала миссъ Оуэнсонъ, заключили, что кучеръ еще не пріѣзжалъ, и предложили, на что она вовсе не разсчитывала, проводить дамъ до дома. Все общество пошло пѣшкомъ, несмотря на страшнѣйшую грязь. Извощикъ ѣхалъ поодаль, но ему это надоѣло и онъ, наконецъ, спросилъ: "Разсчитаетесь ли вы, что-ли, или сядете?" Ужасъ и конфузъ миссъ Оуэнсонъ были неописанные. Дѣло разъяснилось при громкомъ смѣхѣ, которымъ она скрыла очень непріятно щемившее самолюбіе.
Въ жизни лэди Морганъ встрѣчается черта такого рода и покрупнѣе. Несмотря на то, что она распиналась, доказывая въ Women and her Master, что женщины самоотверженнѣе мужчинъ служатъ идеѣ и человѣчеству, она изъ эгоистическаго страха за свою жизнь и жизнь мужа уговаривала его бросить свое мѣсто доктора въ минуту опасности. Опасность, грозившая въ то время, была страшная гостья изъ Индіи -- холера. Въ наше время, когда холера стала привычнымъ явленіемъ, трудно представить панику, охватившую Ирландію въ первую холеру. Она свирѣпствовала съ страшной силой въ голодномъ народѣ, жившемъ въ свиныхъ хлѣвахъ. Лордъ Морганъ былъ главнымъ докторомъ при дублинской тюрьмѣ Маршалси. При появленіи холеры во Франціи, онъ представилъ правительству записку о необходимости очистить воздухъ тюремъ, размѣстить по болѣе просторнымъ помѣщеніямъ арестантовъ, которыми были набиты дублинскія тюрьмы, и принять всѣ необходимыя предосторожности. Жена уговаривала его бросить тюрьмы, въ которыхъ отъ тѣсноты, сырости и міазмовъ и безъ всякой эпидемія могла развиться холера, и уѣхать съ нею въ загородную виллу. Морганъ отказался, напомнивъ ей о своемъ долгѣ доктора оставаться на мѣстѣ опасности, и предложилъ ей уѣхать одной. Она отказалась и занесла въ свой дневникъ, что если сэръ Чарльзъ исполняетъ свой долгъ, то и она должна исполнить свой.
Лэди Морганъ прожила съ мужемъ двадцать лѣтъ, несмотря на нѣкоторое несходство вкусовъ, вполнѣ счастливо, хотя многія опытныя матроны, видѣвшія бурный періодъ ихъ сватовства, предсказывали неминуемое крушеніе ладьи ихъ супружескаго счастья. Миссъ Оуэнсонъ, несмотря на свою страстную любовь къ жениху, упорно не хотѣла назначить день свадьбы, или назначивши его вслѣдствіе неотступныхъ просьбъ жениха, неожиданно уѣзжала гостить на продолжительное время въ замки знакомыхъ леди, выбирая нарочно дальніе. Матроны ужасались ея безнравственности и кокетству, но миссъ Оуэнсонъ, по своей порывистой и страстной натурѣ, была неспособна къ разсчитанному кокетству -- то было отстаиванье своей дѣвичьей воли, и ни одна дѣвушка не пользовалась такъ полно своей дѣвичьей волей, какъ миссъ Оуэнсонъ. Цѣпи брака, которыя, при безпощадной строгости общественнаго мнѣнія къ женщинамъ, тяжелѣе въ Англіи, чѣмъ гдѣ-либо, пугали молодую дѣвушку. И она отступала передъ страшнымъ безповоротнымъ шагомъ. Чувство влекло ее къ Моргану, свобода возмущалась противъ мысли дать себѣ господина. Это вызвало между помолвленными ссоры, которыя едва не довели до полнаго разрыва. Миссъ Оуэнсонъ въ своемъ желаніи оградить свою собственную независимость, зашла за границу до посягательства на независимость своего будущаго мужа. Она приняла такой рѣзкій и повелительный тонъ, что Морганъ счелъ за нужное для огражденія собственной личности выяснить ихъ будущія отношенія. "Я не имѣю ни малѣйшаго желанія предъявлять какія-либо требованія на основаніи превосходства мужчинъ и, сверхъ того, во мнѣ такъ живо чувство уваженія къ вашему уму и превосходству надъ другими женщинами, но вы принимаете слишкомъ рѣзкій тонъ. Я никогда не подчинюсь власти женщинъ. Мы должны быть равными, и я не буду ни смѣшнымъ мужемъ, ни деспотомъ". Это письмо было конституціонной хартіей между супругами. Лэди Морганъ пользовалась полной конституціонной свободой, и мужъ не стѣснялъ ее, несмотря на то, что эта свобода стѣсняла его самого. Лордъ Морганъ былъ человѣкъ серьёзный, постоянно занятый и терпѣть не могъ толпы свѣтскихъ франтовъ, пустоту и пошлость которыхъ лэди Морганъ такъ ѣдко осмѣивала въ своихъ романахъ, и безъ которыхъ не могла жить. Но только эти франты пользовались постояннымъ досугомъ, чтобы курить ей ѳиміамъ, безъ котораго она не могла обойтись ни минуты. Когда онъ началъ стариться и здоровье его начало ослабѣвать, ему стало тяжело насиловать себя для толпы праздныхъ пошляковъ, мѣшавшихъ его занятіямъ, тѣмъ болѣе, что и средства къ жизни значительно поубавились, и черезъ двадцать лѣтъ супружеской жизни въ дневникѣ лэди Морганъ встрѣчается жалоба о томъ, что она задыхается въ маленькой квартирѣ, умираетъ отъ тоски, а онъ смѣется надъ ея жалобами. Жалобы сопровождались разсужденіемъ: "Я чувствую, что онъ правъ, но я все-таки несчастна. Мужчины не хотятъ понять этого. Мужчина допускаетъ полную свободу всѣмъ своимъ прихотямъ, бѣдная женщина должна терпѣть и молчать, если она такъ слаба и преступна, что не можетъ совладать съ своими чувствами". Лэди Морганъ, какъ видно изъ жалобы, по такому поводу, не принадлежала къ числу женщинъ, называемыхъ англичанами strong minded.
Несмотря на эти жалобы, любовь леди Морганъ къ мужу была глубока и часто доходила до комизма. Князь Пюклеръ-Мюскау, осмѣявшій такъ зло въ своихъ мемуарахъ страсть леди Морганъ въ свѣту и ея ненасытное тщеславіе, доходившее до ребячества, былъ ихъ постояннымъ гостемъ въ Дублинѣ, въ то время, когда они открыли свой литературно-политическій салонъ въ Кильдфъ-стритѣ. Князь былъ прозванъ въ Дублинѣ prince Pickle-Mustard. Морганы устроивали обѣдъ, на которомъ должны были собраться всѣ члены Registration Society, чтобы провозгласить принципъ религіозной и политической свободы. Этотъ обѣдъ давался въ отвѣтъ на такую же устроенную торіями демонстрацію въ честь законности, вѣрноподданства и притѣсненія католиковъ и ирландцевъ. Принцъ Pickle Mustаrd, принимавшій участіе въ обѣдѣ торіевъ, написалъ Моргану, прося приглашенія на обѣдъ и спрашивая въ то же время, будетъ ли предложенъ на обѣдѣ тостъ его самого, какъ владѣтельнаго князя, и его государя, и будетъ ли ему назначено мѣсто, подобающее титулу его свѣтлости. Морганъ отвѣчалъ, что на обѣдѣ, въ честь свободы не отводятъ почетныхъ мѣстъ для свѣтлостей, и просилъ его свѣтлость не счастливить своимъ, присутствіемъ обѣда, на которомъ будутъ провозглашены принципы, враждебные свѣтлостямъ. Леди Морганъ пришла въ ужасъ отъ такого отвѣта мужа, ожидая непремѣнно, что за нимъ послѣдуетъ вызовъ со стороны князя Pickle Mustard'а. Она прожужжала всему обществу уши своими опасеніями этой дуэли, и геройскимъ отвѣтомъ своего сэра Чарльза. Это было тѣмъ комичнѣе, что всѣ въ обществѣ знали какъ нельзя лучше, что князь Pickle Mustard не думалъ компрометировать свою свѣтлость дуэлью съ простымъ лордомъ. Но леди Морганъ не подозрѣвала этой нелестной для ея самолюбія истины, и во все пребываніе князя Пюклеръ-Мюскау въ Дублинѣ, не переставала трепетать за жизнь мужа. Дневникъ ея за это время полонъ самыми патетическими описаніями ея тревогъ и опасеній, и по отъѣздѣ князя Pickle Mustard'а, было крупными буквами написано: "Благодарю Бога, онъ уѣхалъ"!
Несмотря на эти и крупныя и мелкія слабости, леди Морганъ всегда была готова служить ближнимъ. Домъ ея въ Дублинѣ былъ прибѣжищемъ политическихъ изгнанниковъ всѣхъ стражъ; испанцы, итальянцы, французы, которые, вырвавшись изъ желѣзныхъ вогтей Бурбоновъ и Габсбурговъ, изъ пломбъ Венеціи, австрійскихъ казематовъ, подваловъ Мадрида и Рима для того, чтобы влачить въ Великобританіи жизнь изгнанія и нищеты, которая такъ нестерпимо тяжела на берегахъ туманнаго Альбіона, находили у Моргановъ радушный пріемъ и помощь. Леди Морганъ была завалена просительными письмами и всегда находила время хлопотать о томъ, чтобы доставить изгнанникамъ средства въ жизни. Надо замѣтить, что леди Морганъ и мужъ ея оказывали покровительство политическимъ изгнанникамъ задолго до того времени, когда общественное мнѣніе Англіи высказалось въ ихъ пользу, и тѣмъ, что оно высказалось въ ихъ пользу, изгнанники обязаны, наравнѣ съ другими причинами, и вліянію лорда и леди Морганъ. Это стоило имъ довольно значительныхъ жертвъ, потому что они не имѣли никакого состоянія, и значительныя суммы, получаемыя леди Морганъ, уходили на поддержаніе ихъ литературно-политическаго салона. Сверхъ того, это навлекло на нихъ многія непріятности. Репутація либерализма, которой пользовались Морганы въ Европѣ, привлекала къ нимъ толпы политическихъ изгнанниковъ, которые никакъ не хотѣли вѣрить, чтобы у нихъ не хватало средствъ помочь имъ всѣмъ.
Леди Морганъ была въ дружбѣ съ многими замѣчательными людьми своего времени, и дневникъ ея полонъ интересными подробностями о многихъ изъ нихъ. Въ числѣ друзей ея былъ и знаменитый ирландскій патріотъ Арчибальдъ Роудонъ, ирландскій дворянинъ, который былъ секретаремъ дублинскаго общества Соединенныхъ Ирландцевъ. Въ 1792 году его судили за распространеніе возмутительныхъ памфлетовъ, посадили на два года въ Ньюгэтскую тюрьму, и присудили заплатить пеню въ 500 ф. ст. Все состояніе Роудона заключалось въ 500 ф. и значительная часть ихъ была потрачена на поддержаніе общества и филантропію. Роудонъ былъ представителемъ, выродившагося нынѣ, рыцарскаго типа друзей человѣчества и защитниковъ угнетенныхъ. У него постоянно было на рукахъ множество процессовъ съ лордами за фермеровъ, и двѣ-три обольщенныя и покинутыя дѣвушки, обольстителей которыхъ онъ преслѣдовалъ судомъ. Заключеніе въ Ньюгэтъ сломило этого рыцаря народа. Семья, которая существовала его работой, нищала. Жена и дѣти -- большое зло. Она сломила энергію Роудона. Въ бытность Георга IV въ Ирландіи онъ рѣшился просить помилованія отъ разорявшей его пени, и писалъ по этому поводу Моргану: "Я исполнилъ свой долгъ къ своему гос.... нѣтъ, къ моей семьѣ. Я облобызалъ лапу льва и не сдѣлалъ ни малѣйшей попытки дернуть его за хвостъ. Я видѣлъ много каррикатуръ разныхъ лицъ, но пока не встрѣтилъ Георга IV, не могъ представить себѣ человѣка, который поступью, осанкой и чертами лица былъ бы каррикатурнѣе своихъ каррикатуръ".
Изо всѣхъ многочисленныхъ друзей леди Морганъ, одинъ мужъ имѣлъ на нее прочное и благотворное вліяніе. Лордъ Морганъ былъ въ полномъ смыслѣ слова честный человѣкъ. И если легкій характеръ леди Морганъ не "могъ измѣниться подъ вліяніемъ мужа, за то на ея умственномъ складѣ отравилось вліяніе ея мужа. Все, что хаотически бродило въ идеяхъ молодой дѣвушки, сложилось въ ясно опредѣленныя воззрѣнія. Сэръ Чарльзъ отличался серьёзнымъ и философскимъ умомъ, но литературный талантъ его былъ не изъ крупныхъ. Онъ говорилъ несравненно лучше, чѣмъ писалъ, и только его нелюбовь къ обществу помѣшала ему сдѣлаться замѣчательнымъ ораторомъ. Въ политическихъ и философскихъ спорахъ съ друзьями онъ говорилъ съ удивительнымъ краснорѣчіемъ и не терпѣлъ перерывовъ. Про него разсказываютъ слѣдующій анекдотъ. Навѣстивъ въ Италіи больнаго Мура, онъ пустился съ нимъ въ философски-религіозный споръ, разбивая его на всѣхъ пунктахъ доказательствами изъ физіологіи. Муръ былъ правовѣрный католикъ, и жалобно запросилъ пощады словами: "О, Морганъ, подумайте о моей безсмертной душѣ!" -- "Чортъ побери твою душу, слушай мои доказательства", перебилъ нетерпѣливо Морганъ, и продолжалъ развивать свои идеи. Миссъ Кэвенегъ, въ своей книгѣ "English women of letters", распинаясь, чтобы доказать, что леди Морганъ не была заражена безнравственными и безбожными идеями, приводитъ слѣдующую мысль, что писатель бываетъ постоянно или лучше или хуже своихъ произведеній, завѣряя, что леди Морганъ была несравненно лучше. Для репутаціи леди Морганъ лучше не вѣрить миссъ Кэвенегъ, тѣмъ болѣе что отрывокъ изъ письма леди Морганъ въ издателю объ "Идѣ изъ Аѳинъ", который приводитъ издатель ея автобіографіи -- общее мѣсто, которое постоянно повторяется въ отвѣть на подобныя обвиненія. Вотъ этотъ отрывокъ: "Я хотѣла сказать, что подчиненіе личныхъ страстей общественному и общечеловѣческому благу есть верхъ совершенства человѣческой добродѣтели; и я не вѣрю, чтобы достиженіе этого совершенства зависѣло отъ тѣхъ или другихъ догматовъ религіи. И браминъ, и мусульманинъ, и католикъ, и протестантъ могутъ быть вполнѣ добродѣтельными людьми, хотя бы они отличались другъ отъ друга въ своихъ вѣрованіяхъ; и человѣкъ, который служитъ счастію своихъ ближнихъ -- добродѣтельный человѣкъ, даже еслибы онъ былъ еврей, что, конечно, его несчастіе, но не вина, и это несчастіе было бы и вашимъ и моимъ, сэръ, еслибы мы родились отъ родителей этой религіи. Вотъ почему мы не можемъ не признать, что въ концѣ концовъ наши религія скорѣе дѣло наслѣдства и привычки, чѣмъ убѣжденія. Она можетъ быть, безъ сомнѣнія, и тѣмъ и другимъ. Когда Попе утверждалъ, "что вѣра того не можетъ быть ложна, чья жизнь праведная, онъ высказалъ несравненно болѣе еретическія мысли, чѣмъ все, что я до сихъ поръ писала".
Послѣ введенія Common-Bill, въ Ирландіи наступило долгое затишье. Общества прекратили свою агитацію и разсѣялись, и въ томъ числѣ и Registration Society, несмотря на его очень умѣренную программу. Дублинская жизнь потеряла интересъ для леди Морганъ, которая была въ своей сферѣ во время своей агитаціонной дѣятельности; мѣсто ея въ дневникѣ, гдѣ она жалуется на жизнь, относится именно къ этому времени. Она уговорила мужа переѣхать въ Лондонъ, гдѣ онъ вскорѣ умеръ. Съ приближающейся старостью исчезъ и литературный талантъ леди Морганъ; она ослѣпла, пережила всѣхъ родныхъ и друзей и доживала свой вѣкъ одиноко, но не печально. Ея живая натура не выносила унынія. Она до послѣдней минуты жизни бывала въ обществѣ, разсказывая о томъ времени, когда она царила въ немъ, и изрѣдка остротами напоминая блестящіе фейерверки своего остроумія.
Годы притупили и способности и честолюбіе леди Морганъ, и женщина, которая была душой партіи, женщина, къ которой ремесленники присылали депутаціи заявить о своихъ нуждахъ и просить, чтобы она сказала о нихъ свое слово обществу, доживала свой вѣкъ, тѣшась праздной болтовней.
Леди Морганъ не питала печальную участь пережить себя, хотя она и не подозрѣвала этого: романы ея были забыты при концѣ ея жизни. Они слабы и по интригѣ, въ которой видны слѣди вліянія круга актеровъ, гдѣ леди Морганъ провела дѣтство и первую молодость, и которая напоминаетъ запутанныя интриги старинныхъ комедій, и, какъ было сказано выше, по невыдержанности характеровъ героевъ. А между тѣмъ, леди Морганъ соединяла въ себѣ всѣ условія, чтобы создать произведеніе, которое жило бы долго въ памяти общества. По смѣлости и широтѣ мысли она стояла высоко надъ большинствомъ писателей своего времени; она была одарена въ замѣчательной степени наблюдательностью, юморомъ, силой и глубиною чувства и богатой фантазіей, и несмотря на все это, она не могла создать ничего прочнаго. Романы ея имѣли такой громадный успѣхъ преимущественно потому, что затрогивали насущные вопросы дня, и что она была первой и единственной женщиной своего времени, затронувшей ихъ. День прошелъ, и съ рѣшеннымъ вопросомъ былъ забытъ и романъ, будившій общественное сознаніе. И леди Морганъ сама была въ томъ виновата. Она смотрѣла на вѣчные общечеловѣчные вопросы свободы и права исключительно сквозь призму своего ирландскаго патріотизма. Она видѣла первую задачу въ томъ, чтобы Ирландіей владѣли ирландскіе виги вмѣсто англійскихъ. Она была еще виновата тѣмъ, что не дала развиться своему таланту въ полной силѣ. Она заглушила его шумомъ свѣта, и то, что она успѣла сдѣлать, свидѣтельствуетъ о рѣдкой силѣ ея таланта. Шумная толпа, окружавшая ее своимъ поклоненіемъ, не дала ей уйти въ себя, работать надъ собственнымъ развитіемъ, сосредоточиться, а безъ этого сосредоточенія писателю, какъ бы онъ ни умѣлъ мастерски схватывать рѣзко выдающіяся черты характеровъ, не проникнуть въ внутренній міръ человѣка, не создать живаго, живучаго типа. Издатель мемуаровъ леди Морганъ распространяется о ея неутомимомъ трудѣ; онъ былъ бы ближе въ истинѣ, еслибы сказалъ о легкости работы, потому что она работала много съ изумительной плодовитостью и быстротой. Въ три недѣли она писала цѣлый томъ, писала подъ шумъ гостиной болтовни. То, что пишется такъ легко, можетъ быть эффектно, горячо написано, но не можетъ не быть легковѣсно. Растенія, которыя быстро расцвѣтаютъ, рѣдко бываютъ живучи. Геніальныя произведенія не писались шутя, всѣ геніи работали надъ своими произведеніями. Байронъ по нѣскольку разъ передѣлывалъ пѣсни Чайльдъ-Гарольда. Но для того, чтобы такъ работать, леди Морганъ пришлось бы отвести удовольствіямъ свѣта очень скромное мѣстечко въ своей жизни. Она сама сознавала вредное вліяніе свѣта на свой талантъ, и это сознаніе было высказано въ ея романѣ "Флоренсъ Макъ-Картъ", гдѣ она нападаетъ на пошлость свѣта, "въ атмосферѣ котораго понижаются самые великіе умы, обезсиливаются самыя энергическія и дѣятельныя натуры". Но свѣтъ и его поклоненіе были ея стихіей и она не могла жить безъ него. Это новое доказательство того, что талантъ нераздѣленъ съ характеромъ, чтобы ни говорилъ Гёте. Будь характеръ леди Морганъ болѣе серьезнаго закала, она не пережила бы себя. Леди Морганъ сгубило ея воспитаніе, положеніе ея, какъ женщины, и она не съумѣла стать выше ихъ. Мужчинъ не готовятъ къ свѣту: ихъ честолюбіе указываетъ цѣль повыше, честолюбію женщины не указываютъ другой цѣли, кромѣ успѣховъ въ свѣтѣ. Царить въ немъ умомъ, красотой съ первымъ пробужденіемъ жизни -- завѣтная мечта всѣхъ дѣвушекъ, въ которыхъ бродятъ силы, ненаходящія себѣ простора въ тѣсномъ мірѣ семьи. Можно наговорить много поучительнаго о томъ, что цѣль мелка, но пока женщинамъ не откроютъ другихъ путей, онѣ будутъ стремиться къ этой. Миссъ Оуэнсонъ, когда еще не подозрѣвали въ ней литературнаго таланта, пророчили о будущемъ торжествѣ ея красоты и ума. Она выросла въ этихъ надеждахъ, она сжилась съ ними, и когда онѣ сбылись такъ полно, какъ она никогда не смѣла мечтать, у ней не было ни силы, ни желанія пить умѣренно изъ охмѣляющей чаши. Свѣтъ имѣлъ еще съ другой стороны вредное вліяніе на нее тѣмъ, что поддержаніе связей съ нимъ требовало большихъ денегъ и этимъ требованіемъ отчасти объясняется быстрота, съ какою писала леди Морганъ. Талантъ ея испыталъ печальную участь талантовъ, которыхъ захваливаютъ, и если онъ не увялъ совершенно подъ горячими парами воскурявшагося ѳиміама, то единственно потому, что въ немъ таилась живая сила -- любовь въ свободѣ. Леди Морганъ служила ей въ то время, когда держать знамя ея значило отдать себя на жертву наглымъ оскорбленіямъ безсовѣстной прессы, клеветамъ всѣхъ органовъ враждебныхъ партій клерикаловъ и торіевъ. Но ѳиміамъ сдѣлалъ свое дѣло. Она повѣрила, что достигла всего, чего можно было достигнуть, и имѣя всѣ задатки, чтобы занять мѣсто съ геніальными женщинами, оставившими прочный слѣдъ въ обществѣ, была только яркимъ и мимолетнымъ явленіемъ.