17 Объективно-историческая оценка этого стихотворения сформулирована в работе В. И. Ленина "Еще один поход на демократию" (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 22, с. 84).

<Конец декабря 1902 г.>

Многоуважаемый Николай Константинович!

Пишу Вам эти строки с горьким и болевым чувством, которое вызвало во мне сказанное в No 11 Гриневичем в обеление известного стихотворения Муравьеву.1 Давно собиралась писать, немедля по прочтении, но нервы так плохи, что была не в состоянии касаться своих больных мест, да и могла бы наговорить лишнее, теперь я спокойнее.

Что за жалкая дичь, что за неверие в силу идеи, что за непонимание ее значения в жизни, след<овательно> ее роли. Дело шло не о спасении одного "Совр<еменника>", а о сохранении возможности существования "новой идеи" и т. д. Неужели Русь сошлась клином и вымер бы бог в душе людей, если бы в клубе Муравьеву-вешателю, тормозу крестьянской реформы, гасителю всего светлого, не было сказано стихотворение?

Что Некр<асов> не пошел суворинской дорогой? -- Он убил бы тогда свой талант. Поэту органически невозможно быть Сув<ориным>.2 Что он не пошел в офицеры3 и т. п. Ведь это целая жизнь ломки, насилования своей природы. Но это одно дело, а извлечь неверный звук из лиры,4 растерявшись от грозы, -- другое. Ч<еловек> с "громадным умом" понял бы, что существование новой идеи в России зависит от причин посложнее и поглубже смены режима эмансипации "муравьевщиной". Вы это не можете не понять, и я объясняла себе эти строки Гриневича в "Р<усском> Б<огатстве>" Вашим недосмотром.5

Печально, что это доказывает низкий уровень понимания общественной нравственности в молодых писателях, да и вдобавок плохость политического нюха. Во имя знамени рвут клочок его же. Все это нечаевщина.6 Политика -- вот оправдание. Но политика же и не должна допустить забрасыванья знамени грязью. Знаю я, как на Западе ценят наших доморощенных политиков. В <18>72 г. эмигранты из Австрии, Пруссии хохотали над нашими нечаевцами.7 Это место статьи Гр<иневича> -- отрыжка нечаевщииы.

Я старая могиканша 60-х годов. Достоевщины во мне ни капли,8 а припомнились мне строки, когда мужик (Федор -- по-моему), нанятый для убийства главарем пятерки, говорит, что главарь считает его дураком. Я, пожалуй, дурак 6 дней, а один день умен и насквозь его вижу. Таков смысл слов.9 Ну и Муравьев оказался в своем умном дне, повернув спину Некр<асову>.

Некр<асова> я лично мало знала. На мой нюх людей, не обманывавший меня и с первого взгляда, и это до сего дня, -- он был далеко не апостол. И я думаю, что в стихотворении Мур<авьеву> играло немалую роль и опасение утратить блестящее и выгодное положение. Настоящий-то апостол не поставит никогда существование идеи в зависимость от такой мелочи и вдобавок тошнотворной, как стихотв<орение> Муравьеву.

Сам Некрасов исключил <его> из издания своих стихотворений. А первое посмертное издание появилось с этим стихотворением. Узнав о том, когда еще печаталось, я побежала к Елис<ееву>. -- Выключайте. -- "Я ред<актор> -- это дело издателя". -- Я к сестре Некрас<ова> (Барыня дошлая в денежных делах). -- Не могу, лист отпечатан. -- Это р<ублей> 30--40 жаль. Вообразили, будто без этого стихотворения запретят Некрасова.10