Сюлли Прюдомъ издалъ четыре тома стихотвореній, и поэтъ замолчалъ на нѣсколько лѣтъ. Говорятъ, что онъ задумываетъ новую тему, не столь отвлеченную, какъ большая поэма Справедливость въ ней должно быть болѣе образности, болѣе картинъ, нежели въ Справедливости, гдѣ лиризмъ чередуется съ рефлексіей. Величіе замысла поэмы, въ которой должны быть олицетворены судьбы человѣчества, такъ подавляетъ поэта, что онъ не рѣшается приступить къ дѣлу.
Критикъ Жюль Леметръ находитъ, что Сюлли Прюдомъ имѣетъ право отдохнуть, потому что онъ уже вполнѣ высказался и что нельзя уже ничего прибавить къ поклоненію, которое питаютъ къ нему читатели. Это вѣжливая манера сказать, что пѣсенка поэта спѣта. Но такой приговоръ кажется преждевременнымъ: въ послѣдней поэмѣ такъ много глубоко-поэтическихъ строфъ и столько искренняго, широкаго чувства, что трудно повѣрить закату таланта. Сорокапятилѣтній возрастъ во Франціи слишкомъ ранній срокъ для того, чтобы сознать себя человѣкомъ, спѣвшимъ свою пѣсню. Во Франціи люди интеллигенціи живучи. Тамъ общественная жизнь, несмотря на поднимающіеся въ ней міавмы и бури, все-таки, не атмосфера склеповъ, гдѣ дышется одною гнилью и гдѣ творчество сохнетъ въ насильственной бездѣятельности. Несмотря на всѣ міазмы и бури политической атмосферы Франціи, писатели и поэты тамъ и въ семьдесятъ лѣтъ даютъ талантливые труды. И если молчаніе поэта не отдыхъ, а отреченіе отъ поэзіи, то въ этомъ виновато злоупотребленіе его созерцаніемъ. Философія убила въ немъ поэзію, если его Справедливость была лебединою пѣснью.
Въ этомъ злоупотребленіи упрекаетъ его и Леметръ. "Ни одинъ человѣкъ не отвѣчаетъ такъ полно идеѣ, которую составишь о немъ по книгамъ его, какъ Сюлли Прюдомъ, -- говоритъ критикъ.-- Портретъ очень слабо предаетъ, глубоко задумчивое лицо поэта, и полузакрытые глаза, почти глаза женщины, со взглядомъ, какъ бы смотрящимъ"внутрь. Можно сразу; угадать человѣка, котораго постоянное углубленіе въ себя, поглощающая и неисцѣлимая привычка-къ анализу (и это въ вещахъ, въ которыхъ сознаніе наше всего сильнѣе заинтересовано) сдѣлало необычайно кроткимъ, снисходительнымъ, покорнымъ судьбѣ, но неизлечимо грустнымъ и неспособнымъ къ внѣшней, дѣятельности, въ силу излишка мозговой работы,-- неспособнымъ наслаждаться спокойствіемъ, вслѣдствіе болѣзненнаго развитія чувствительности, не вѣрящаго въ жизнь, потому что онъ слишкомъ много думалъ о ней". Послѣднія слова невѣрны. Сюлли Прюдомъ не вѣритъ только въ жизнь буржуазнаго строя -- и это не по сердцу его критику. Поэтъ-мыслитель не можетъ пѣть хвалебныя гимны буржуазіи. Онъ не гонитъ, меньшую братію съ пира цивилизаціи. Онъ подъ словомъ peuple понимаетъ не одно четвертое сословіе, "жалкій плебсъ, требующій только хлѣба и зрѣлищъ", которое теперь стучится въ двери, затворившіяся за третьимъ, но слитіе всѣхъ сословій въ одно человѣчное братство. Онъ твердо вѣритъ въ лучшее будущее человѣчества, которое! настанетъ, "когда падутъ стѣны, разгораживающія поля", и скорбитъ о томъ, что будущее это не близко. По, даже самъ Леметръ не обвинилъ поэта за эти грезы будущаго ни въ какихъ коммунистическихъ утопіяхъ. Поэтъ говоритъ: вотъ настоящее человѣчество и вотъ какимъ должно быть будущее, но оно такъ отдаленно, что для, насър ничто иное, какъ свѣтлая греза.
II.
Муза Сюлли Прюдома является естественнымъ развитіемъ французской поэзіи. Поэты-романтики, начавъ съ хвалебныхъ одъ преданію, окончили пѣснями свободѣ въ разныхъ видахъ ея -- свободѣ религіозно-мистической, разрывавшей съ догматами католицизма, свободѣ личности, не только снимавшей съ я калѣчившія его путы, но и поднимавшей его надъ человѣчествомъ въ образахъ титаническихъ натуръ, которымъ все дозволено, и, наконецъ, свободѣ гражданской, которая должна осуществить мечты о золотомъ вѣкѣ мгновенно и воочію мечтателей. У романтиковъ былъ свой языкъ,-- яркій, порой до рѣжущей главъ пестроты, красокъ,-- пересыпанный метафорами, часто гиперболическими, до чудовищности, языкъ чувства, переходившаго въ иступленный бредъ; требованіе паѳоса, на которыхъ нѣтъ возможности постоянно держаться, вызвало взвинчиванье себя, потери, выражавшіяся въ-ходульной трескучей декламаціи. Романтизмъ явился реакціей противъ холодной правильности и безжизненности псевдо-классицизма и самъ принесъ крайности -- пренебреженіе къ формѣ, тривіальность, ходульность. Реакціей противъ безобразій формы романтиковъ явилась школа парнасцевъ, которая выше всего поставила форму и воспѣвала чистую красоту и наслажденія искусствомъ для искусства. Парнасцы научили Сюлли Прюдома, какъ онъ самъ признаетъ, силѣ пластичнаго стиха, вѣрности эпитета и звучности безупречной риѳмы. Языкъ Сюлли Прюдома -- языкъ чувства, дисциплинированнаго мыслью -- ровнѣе, спокойнѣе языка романтиковъ и живѣе, сильнѣе языка парнасцевъ; въ немъ не найдется страстныхъ звуковъ музы Гюго, потрясающихъ какъ громовый ударъ; онъ овладѣваетъ читателемъ* своею задушевностью и искренностью. Жюль Леметръ говоритъ: "Ту любопытную и изысканную до жеманства заботливость, какую безмятежные (прозваніе парнасцевъ) вносили въ описаніе либо внѣшнихъ предметовъ, либо архаическихъ и фиктивныхъ чувствъ, Сюлли Прюдомъ внесъ въ выраженіе, самыхъ дорогихъ чувствъ сердца своего; онъ признавалъ, что для описанія человѣческой души во всѣхъ изгибахъ ея нужно выработать возможно полную, вѣрность, что довольствоваться только кажущеюся вѣрностью значитъ низко спекулировать на интересъ, какой вообще возбуждаетъ все, касающееся сердца. Ботъ почему онъ, изъ уваженія къ своей идеѣ, изъ желанія передать ее во всей цѣльности ея, вкладывалъ ее въ строгую форму парнасскаго стиха".
Первые опыты Сюлли Прюдома рѣзко отличаются содержательностью своею отъ обычныхъ туманныхъ элегій о бѣдности жизни, холодѣ свѣта, не понимающаго поэтическія грезы, объ измѣнѣ милой, розахъ и соловьяхъ, какими дебютируютъ дюжинные юные поэты. Въ юной музѣ Сюлли Прюдома слышится бодрящій голосъ надежды на лучшее; лиризмъ его -- не одно кипѣнье молодой крови, такъ скоро у многихъ смѣняющееся раннимъ пониженіемъ температуры ея: это -- пробужденіе поэзіи въ смыслѣ всего лучшаго, завѣтнаго души, что живой человѣкъ сохранитъ неприкосновеннымъ и съ сѣдыми волосами, и ступая дряхлѣющею ногой на край могилы. Молодой поэтъ глубоко потрясенъ страданіемъ и зломъ,* которыя видитъ и обобщаетъ, потому что въ душѣ его за всѣмъ частнымъ всегда живо общее и онъ изъ "взыскующихъ града правды". Но скорбь его просвѣтлена еще надеждою, что онъ не умретъ, не увидѣвъ "священнаго града". Въ поэмѣ Ярмо поэтъ передаетъ думы юноши, вступающаго въ жизнь. Онъ говоритъ: "Земля призываетъ меня къ счастью; счастье -- это мое право и право это священно". Онъ среди лѣсовъ и горъ мечталъ о свободѣ,-- не о свободѣ -- царицѣ предмѣстій, "руки которой обагрены несмытою еще кровью,-- но о свободѣ чистой, несущей во взглядѣ "воемъ обѣты надежды и любви,-- о той свободѣ, чье чело увѣнчано колосьями и розами, ноги касаются бороздъ, проведенныхъ пахаремъ, а кудри -- свѣтлыхъ небесъ". Онъ протягиваетъ руки сіяющему видѣнію и узнаетъ, что оно только призракъ, что свобода теперь даръ золота, что ребенокъ, при рожденіи, заключаетъ такой договоръ: не имѣть права ни на одинъ дюймъ земли и давать надъ собой неограниченное право золоту. "Если можешь, покупай и продавай счастье,-- вотъ что говоритъ юношѣ первый жизненный опытъ. Земля видитъ, какъ всѣ не умѣющіе продавать и покупать чахнутъ у сосцевъ ея. Покоряйся". Промышленный прогрессъ "увлекаетъ самаго сильнаго, гнететъ мыслителя. Такъ тяжкій плющильный молотъ, падая съ быстротой, давитъ и мнетъ раскаленныя глыбы желѣза и превращаетъ ихъ въ полосы мягкія и извивающіяся, какъ черныя змѣи". Съ горькою ироніей поэтъ спрашиваетъ юношу: "Ты думалъ сказать согражданамъ: торгуйте вашими правами, я уйду, земля -- мое отечество и ты увлеченъ общимъ потокомъ?" Напрасно говоритъ юноша о своемъ геніи и требуетъ себѣ другой доли; въ мірѣ купли и продажи оснѣяны люди, достойные Пританея. Нація выучилась отсчитывать (бюджетъ королямъ, но не выучилась приносить жертвы богамъ. Напрасно скажетъ юноша этому міру, что пѣснь его полезна, что нѣтъ великихъ дѣлъ безъ вдохновеннаго слова, міръ отвѣтитъ: "Мнѣ нужны рабочіе, а еще болѣе солдаты; торговля обогащаетъ и война дозволена, а потому ты долженъ мнѣ отдать твою любовь, твой геній и твои руки". Этимъ отвѣтомъ міра шовинизма и торгашества заканчивается поэма.
Не услышавъ другаго отвѣта на запросы юности, Сюлли Прюдомъ нашелъ его въ своей вѣрѣ въ массы, живущія близко къ природѣ. Вѣра эта не сантиментальное превознесеніе не знающаго городской порчи сына природы, сохранившаго на ложѣ ея всѣ аркадскія добродѣтели, которыя цивилизація унесла у братьевъ его, горожанъ; поэтъ-мыслитель XIX вѣка не можетъ повторять мечтаній Руссо. Вѣра поэта въ народныя массы основана на вѣрѣ въ человѣчество и въ торжество справедливости. Поэма На улиц ѣ въ сжатыхъ и образныхъ стихахъ говоритъ объ идеалѣ, да котораго поэтъ хочетъ поднять народъ. По улицѣ везутъ срубленный дубъ; толпа народа, молча и медленно, идетъ за деревомъ. Поэтъ, подъ вліяніемъ безсознательнаго чувства, присталъ къ толпѣ. "Зачѣмъ мы шли за дубомъ?-- спрашиваетъ онъ.-- Потому ли, что жалѣли о далекомъ прошломъ? Потому ли, что, почуявъ запахъ лѣса, каждая женщина становится дріадой, мужчина -- сатиромъ? Подъ безпощаднымъ бичомъ, среди стѣнъ городскихъ мечтается о земныхъ рощахъ, полныхъ замирающими звуками". Общее чувство съ народомъ заставило поэта идти за срубленнымъ деревомъ; оба хотѣли забыться: первый -- отъ рабскаго труда, второй -- отъ того коршуна, который терзаетъ всѣхъ, несущихъ свѣточъ жизни. Въ обоихъ глухо бродило чувство трусливаго возмущенія (révolte lache), какъ будто они провожали въ могилу золотой вѣкъ. Поэтъ, чутко понимающій призывы инстинктовъ, пробужденныхъ срубленнымъ деревомъ, боится, что они проснутся въ кровавыхъ оргіяхъ; онъ видитъ не разложеніе и гниль, не насиліе сатаны, какъ видѣли клерикалы и шамбористы, а свѣжую силу, дикую, незрѣлую и крупную, которую надо воспитать. "Нѣтъ, народъ не дряхлый старикъ, какимъ его представлютъ,-- восклицаетъ поэтъ,-- народъ возвращается въ дикой природѣ такъ же, какъ ребенокъ, только что отнятый отъ груди, вспоминаетъ о молокѣ, чуть его коснется край сосца кормилицы. Народъ поетъ объ утраченномъ лѣсѣ, когда Марсельеза приступаетъ къ сердцу".
Поэтъ учитъ народъ очеловѣчить эти приступы, говоритъ ему о будущемъ чистомъ, свѣтломъ, которое не создаетъ кровь. "Какъ неприрученный волкъ за рѣшеткой, ты ненавидишь господина. Подожди, ты будешь самъ господиномъ. Ты хочешь въ дикомъ весельи плясать на бастильяхъ,-- подожди, ставъ гражданиномъ, ты будешь созидать для себя. Стань свободнымъ, смѣнивъ доблестями гражданина порывы первобытной ярости. Окровавленные тополи площадей не возвратятъ тебѣ свободу лѣсовъ. Съ той стародавней поры, какъ пѣсня открыла тебѣ тайну слезъ и вывела тебя, изумленнаго, изъ лѣсовъ въ поля, научила тебя владѣть сохой, оружіемъ и ставить стѣны, научила союзу добрыхъ на войну со злыми, -- съ той поры ты сталъ рабомъ. Но и рабомъ ты возвысился, потому что цѣпи твои объединяли тысячи умѣлыхъ рукъ. И если завоеватели покрыли позоромъ святое ярмо, взятое тобою, выростай, какъ поднимающееся море, и, какъ оно, поглоти тѣхъ, кто владычествуетъ надъ тобой. Но не жалѣй никогда о первобытной свободѣ; ты фавномъ былъ тогда,-- покажи въ себѣ человѣка дубу, который ты рубишь".
Поэтъ, потомокъ поколѣнія, видѣвшаго, какъ "приступившая къ сердцу Марсельеза" смѣнилась орлами Наполеона I, представитель поколѣнія, видавшаго, какъ Марсельеза принесла орлы Наполеона III, мыслитель, искавшій правды, не могъ съ лестью демагога говорить народнымъ массамъ. Онъ понималъ, что, когда кровь льется хотя бы и во имя самой священной цѣни, въ человѣкѣ пробуждаются инстинкты первобытной ярости, что не доросшій до сознанія гражданина народъ можетъ только мѣнять Наполеоновъ. Онъ не хочетъ, чтобы кровь народа лилась для тѣхъ же жалкихъ результатовъ, но видитъ вдали свѣтлое будущее, когда всѣ сословія, владычествующія надъ народомъ, сольются съ нимъ. Они сильны не одною матеріальною силой, но и силой мысли и знанія; они губятъ себя недостаткомъ любви, не допуская къ мысли и знанію массы, не признавая девизъ: всѣмъ равные шансы на жизнь и чтобы ничья сила не пропадала, но находила себѣ путь развитія и просторъ дѣятельности. Но любовь восторжествуетъ,-- она уже взяла иное у зла. "Хотя настоящее, какъ это кажется намъ, дало намъ одинъ грабежъ, одну рѣзню, но постоянно надъ нимъ всплывалъ новый спасительный символъ",-- говоритъ поэтъ. Поднявшееся, какъ море, гражданское сознаніе народа приметъ въ себя все лучшее, что выработано людьми, стоящими какъ свѣточъ на горѣ, и настанетъ день, который поэтъ предвидитъ въ поэмѣ Слово, когда, "спасенные отъ бурь междоусобицъ гражданскихъ, люди поставятъ просторные города на чистомъ воздухѣ, когда будутъ снесены стѣны, раздѣляющія поля; когда будутъ счастливы люди, многочисленные, какъ зрѣлые колосья, по которымъ безпрестанно пробѣгаетъ волна, поднимаясь и замирая, какъ великій гимнъ, разрѣшающійся необъятною улыбкой; когда проклятый металлъ, поставщикъ могилъ, будетъ отлитъ въ однѣ прекрасныя формы орудій труда и золотистый виноградъ, несущій забвеніе и радость, повѣситъ гирлянды свои на стѣнахъ крѣпостей".
Человѣчество ждетъ этой поры и въ ожиданіи ея ищетъ страны обѣтованной. Но ея нѣтъ еще. Въ поэмѣ Америка поэтъ говоритъ, что Новый свѣтъ обманулъ надежды Стараго, и предсказываетъ страшную будущность Америкѣ. "Ты будешь вѣчною игрушкой честолюбцевъ; когда % одинъ станетъ продавать тебѣ свѣтильникъ, другой завяжетъ тебѣ глаза. Ты будешь жить, какъ жили мы,-- исторія твоя написана. Она -- безконечное перекидыванье отъ анархіи къ королямъ. О, земля Колумба! Будущность твоя такъ избита (vulgaire)... А мы считали тебя благословенной". Поэма оканчивается страшнымъ образомъ эмигранта, который ищетъ земли, обѣтованной и, блуждая изъ Содома въ Гоморру, всюду слышитъ торжествующій крикъ зла: мѣсто это мое! На землѣ нѣтъ мѣста, гдѣ бы праву не приходилось столкнуться съ силой. Іегова болѣе не страшенъ и старый ковчегъ сожженъ!..." Но весь ужасъ картины міроваго зла, всей скорби вѣковъ минувшихъ, настоящаго вѣка не сломили вѣру поэта и онъ, въ послѣднихъ трехъ стихахъ, бросаетъ гордый вызовъ духу зла: "Да мы не просимъ помощи потопа, и безъ горняго союзника загнанная справедливость мужественно принимаетъ бой въ отмѣренномъ ей полѣ -- земномъ шарѣ".