Это короткое изложеніе крайне слабо передаетъ остовъ поэмъ Сюлли Прюдома. Самому талантливому переводчику-поэту крайне трудно передать вполнѣ ясность, лаконизмъ, богатство содержанія и, вмѣстѣ съ тѣмъ, образность языка, въ который онъ облекаетъ самыя отвлеченныя мысли, согрѣвая ихъ тепломъ поэзіи. Сюлли Прюдомъ такъ же мало поддается переводу, какъ и Шелли, но по другой причинѣ. Хотя по содержанію музы обоихъ поэтовъ родственны: оба съ скорбью развертывали скрижали исторіи, оба показывали міру потрясающую картину страданій, оба пѣли о свѣтлой порѣ любви и градѣ грядущемъ, но какъ но силѣ творчества, такъ и по характеру обѣ музы далеко не сходны. Муза Шелли сохранила отголоски гимновъ пуританъ, и смотрящій въ даль временъ взглядъ ея горитъ огнемъ пиѳй или шотландскихъ духовидцевъ. Она потрясаетъ и волнуетъ читателя, какъ голосъ пророка, и чаруетъ его картинами природы и картинами иныхъ, лучшихъ временъ. Въ ней красокъ больше, полетъ ея шире, она менѣе скована формой. Муза Сюлли Прюдома строже, блѣднѣе и сдержаннѣе; она болѣе мыслитъ, чѣмъ прорицаетъ, въ ней меньше огня и лиризма; тамъ, гдѣ Шелли только чувствуетъ, Сюлли Прюдомъ вдумывается, болѣе углубляется въ душу человѣка. Въ поэмахъ Шелли есть лица, въ которыхъ онъ воплощаетъ свои идеалы; такихъ лицъ нѣтъ у Сюлли Прюдома, хотя онъ болѣе чѣмъ Шелли углублялся въ душу человѣка.
Психологія занимаетъ много мѣста въ поэзіи Сюлли Прюдома; есть цѣлый отдѣлъ, озаглавленный Внутренняя, въ которомъ яснѣе, чѣмъ въ другихъ произведеніяхъ, вылилась личность самого поэта. Переходомъ къ этому, исключительно психологическому, отдѣлу служатъ поэмы Честолюбіе и Наслажденіе. Въ первой высказались юношескія мечты о славѣ быть такимъ поэтомъ, который подготовляетъ торжество истины и, какъ Тиртей, пѣснью вливаетъ бодрость въ человѣчество, истомленное тернистымъ путемъ къ землѣ обѣтованной. Честолюбіе карьериста зоветъ юношу, предлагая перо и бюро съ словами: ты будешь все имѣть. Онъ отвѣчаетъ: не достаетъ только нумера на лбу. "Нѣтъ, я могу писать только, когда сердце диктуетъ; въ перѣ я вижу память о крыльяхъ и не могу касаться его безъ трепета. Съ нимъ я думаю громко, свободной Онъ хочетъ вписать свое имя въ списокъ славныхъ именъ; онъ мучится тѣмъ, что носитъ на челѣ своемъ тавро стада, а не ореолъ учителя, проповѣдующаго своего бога. Онъ презираетъ низкій уровень нравовъ стада и хочетъ поднять его; но самъ можетъ преклонить колѣно только передъ своимъ богомъ. Въ этомъ стихотвореніи на первомъ планѣ стоитъ я, поднимающее себя надъ стадомъ; если это я несетъ стаду добро, то потому только, что оно само такъ хочетъ, а не законъ справедливости ему приказываетъ. Въ поэмѣ Наслажденіе то же я даетъ законъ поэту. Онъ горячо вступается за молодежь, служащую "своей царицѣ -- наслажденію", передъ фарисеями, побивающими за то каменьями. "Пускай вѣковая ложь обвиняетъ царицу въ томъ, что она населяетъ адъ проклятыми душами,-- чистая молодость останется чистой. Она не дастъ поцѣлуя красотѣ, пока уста и сердце не скажутъ: люблю; она гнушается развратникомъ, который издѣвается надъ любовью. Рафаэль умеръ отъ любви Форнарины, но счастливѣе ли его люди, сохнущіе отъ алчности, чахнущіе, собирая золото? Рафаэль бросалъ Форнарину для искусства". Наслажденія творчества выше славы. Счастливъ человѣкъ, "который, съ силой сжавъ свою мысль, бросаетъ ее, пылающую, въ форму красоты, хотя бы земная оболочка его сжималась и сгорала отъ планени". Поэтъ спрашиваетъ фарисеевъ, по какому признаку эти судьи сердецъ узнаютъ на челѣ юности позорную печать наслажденій? "Если оно въ томъ, чтобы высказать въ мраморѣ или на полотнѣ наше счастье, если оно въ томъ, чтобы бросить вызовъ низкой черни или убійцамъ-солдатамъ, все равно поклонникъ идеала умираетъ на честномъ полѣ". Въ этомъ приравниваньи разныхъ родовъ наслажденія слышатся еще слѣды школы парнасцевъ, съ которою поэтъ разошелся впослѣдствіи; слышится и незрѣлость мысли, сильно окрашенной индивидуализмомъ. Поэтъ выбираетъ наслажденіе самое высокое и чистое только потому, что онъ такъ хочетъ. Когда онъ говоритъ, что лучше желалъ бы, "великій и оплаканный мужественными слезами, взойти на Голгоѳу или пасть за священное право при Ѳермопилахъ, нежели пахнуть, трепеща, близь Форнарины", то этотъ выборъ подсказанъ ему личнымъ чувствомъ, а не сознаніемъ долга повиноваться голосу человѣчества, говорящему: иди.
Въ то время, когда Сюдди Прюдомъ писалъ эту поэму, жизнь Франціи давала на выборъ поэту не Ѳермопилы или Голгоѳу, а совсѣмъ другое. Поэтъ могъ воспѣвать любовныя наслажденія; если душевный міръ его былъ шире, онъ могъ негодовать или плакать, стоя въ сторонѣ отъ алчной свалки за золото и власть. Это сознаніе одиночества сказалось въ небольшой поэмѣ, въ которой поэтъ спрашиваетъ съ горькою ироніей: е къ чему ты кричишь о помощи, братъ? Не ищи, какъ трепетный пловецъ въ этомъ океанѣ человѣчества, опоры въ плечѣ брата. Каждый долженъ питать свои члены. Каждый слышитъ только голосъ своего страданія. Одно общее у всѣхъ -- надежда, остальное -- добыча. Надо рвать ее зубами, или умирать". Искушающій голосъ шепчетъ поэту: "Вставай, братъ, бери котомку, покупай, продавай, кричи съ торговцами во храмѣ; а если жизнь для тебя не стоитъ такого искуса, тогда бери свой удѣлъ: какъ Офелія, увѣнчай чело цвѣтами, улыбнись и, отдавшись волнамъ, чрезъ забвеніе смерти, или къ безконечному".
Это вопль колеблющейся вѣры въ человѣка и въ жизнь, который вызванъ молодою кровью. Встрѣча торгашей въ храмѣ, гдѣ мечталось видѣть чистое служеніе, подавила молодаго поэта скорбью, отвращеніемъ, отчаяніемъ. Торгаши въ храмѣ заслонили собою все, и въ мрачную минуту разочарованія поэтъ увидѣлъ въ нихъ роковое олицетвореніе жизни. Молодежь въ той средѣ, которая умѣла такъ ломать и портить людей, какъ наполеоновскій режимъ, давала крупный процентъ самоубійствъ. Поэма названа несовсѣмъ вѣрно,-- борьбы тутъ нѣтъ: есть дикая грызня торговцевъ во храмѣ; она вызвала горькое отвращеніе и поэтъ видитъ одинъ исходъ -- смерть въ волнахъ. Поэму слѣдовало бы озаглавить: Выборъ. Мрачный выборъ этотъ -- естественный выводъ философіи эпикуреизма; какъ ни широко понимаетъ ее поэтъ, но вѣяніе ея, которое такъ сильно слышится въ поэмѣ, не могло привести къ другому выводу. Когда все дѣло въ одномъ наслажденіи, разъ жизнь не даетъ мнѣ того, какое мнѣ нужно, я имѣю полное право разбить ее. Философія долга служить человѣчеству, къ которой позднѣе перешелъ Сюлди Прюдомъ, учитъ: человѣкъ звено въ великой цѣпи человѣчества и, произвольно вырывая себя изъ нея, онъ нарушаетъ гармонію цѣлаго. Поэма Борьба была отголоскомъ преходящаго настроенія, колебаній мысли поэта. Самоубійство -- нарушеніе законовъ природы, вложившей во все живое инстинктъ самосохраненія; оно -- возмущеніе и противъ божества, исповѣдуемаго Сюлли Прюдомомъ,-- великаго цѣлаго; атомъ всеобщаго сознанія идетъ противъ воли цѣлаго, которая есть его жизнь. Но эта непослѣдовательность мысля неизбѣжна при отзывчивости натуры поэта; онъ ре могъ не заразиться болѣзнью вѣка, отъ которой уцѣлѣютъ одни торговцы, обращающіе храмъ въ рынокъ.
Здоровая молодость совладала съ порывомъ отчаянія и въ поэмѣ Альфреду Мюссе свѣжій голосъ ея такъ укоряетъ поэта разочарованія: "Горькій и чарующій поэтъ, ты искушаешь насъ сложить руки и, бросивъ честные труды, оставивъ согражданъ вершать дѣло какъ хотятъ, бѣжать въ будуары и чахнуть отъ истомы, вдыхая ароматъ сладострастныхъ цвѣтовъ въ наслажденіяхъ, которыя разлагаютъ сердце. А міръ кругомъ полонъ звона цѣпей и ты будто не слышишь его". Сюлли Прюдомъ напоминаетъ Мюссе о людяхъ, которые умѣли жить и умирать во имя великаго: "Ты улыбаешься, невѣрующій, а я напрасно ищу въ тебѣ ту силу, которая создаетъ твердость мужа и дѣлаетъ человѣка побѣдителемъ передъ лицомъ міра. Отцы наши шли ощупью при мерцаніи зари; надъ нашими шагами встаетъ, наконецъ, дневной свѣтъ. Мы прокладываемъ дорогу тамъ, гдѣ извивалась тропинка; мы объясняемъ то, что угадалъ слѣпой инстинктъ,-- говоритъ онъ далѣе.-- Муза твоя, увидѣвъ слезы на лютнѣ, по мечтательнымъ страданіямъ твоимъ заключила, что радость умерла для земли. Что скажутъ Сократъ и Галилей, всѣ сѣятели слова? Твоя смутная и печальная книга даетъ намъ желанія и не даетъ чѣмъ жить. Она грызетъ и духъ, и плоть. Я не раскрою ее болѣе. Моимъ учителемъ можетъ быть только поэтъ, обожающій идеалъ, какъ солдатъ знамя за великое дѣло, свершонное подъ сѣнью его, -- идеалъ, который не мѣритъ человѣчество десятинами, но видитъ его повсюду въ правахъ человѣка, который сохраняетъ сердце чистымъ среди прогресса труда рукъ". Поэма заключается словами: "Если я скажу, что лучшее въ мірѣ -- скорый конецъ, то нѣтъ савана болѣе обольстительнаго, чѣмъ твой, для того, чтобъ усыпить стыдъ и убаюкать скорбь. Но я не дошелъ до этого. Я зналъ страданіе и борецъ только преклонилъ колѣно. Онъ поднимается, онъ переводитъ духъ, онъ силенъ надеждой, и -- ты больной, или я безумецъ".
III.
Въ отдѣлѣ, озаглавленномъ Внутренняя, не много радостныхъ звуковъ. Личное счастье обмануло поэта. "Любимая рука разбила сердце и цвѣтокъ любви увядаетъ. Для глазъ свѣта оно здорово, но оно чувствуетъ, какъ ростетъ и тихо сочится узкая и глубокая рана". У Сюлли Прюдома задерганная поэтами струна -- любовь, и счастливая, и несчастная -- звучала своеобразно; любовь не занимала въ поэзіи его того мѣста, какъ въ поэзіи Гейне, Buch der Lieder котораго слѣдовало бы озаглавить Buch der Liebe. Обманутое чувство не покрываетъ въ глазахъ его міръ чернымъ флеромъ, какъ вертеровскій романтизмъ, и онъ строго осудилъ Вертера въ пьесѣ Отчаявшемуся. "Твое робкое, сердце искало сердца подъ красотою тѣла,-- говоритъ поэтъ.-- Холодное лезвее желѣза пронзило тебѣ бокъ; но ты, поливъ землю горячею кровью твоей, не былъ Христомъ: ты умираешь ради одного себя". Съ порванною любовью, оставившею неизгладимый слѣдъ, сдѣлавшею едва ли не невозможнымъ личное счастье, въ поэтѣ порвалась только одна струпа жизни; другія цѣлы и поэтъ заглушаетъ личную скорбь въ созерцаніи роли любви въ жизни человѣчества. У Сюлли Прюдома почти нѣтъ легкомысленнаго эротическаго элемента, ни ироническаго скептицизма, которыми Гейне грязнилъ и убивалъ любовь, мстя чувству, какъ мстятъ дикари неугодившему имъ божеству. Человѣкъ мечтаетъ подняться до неба,-- говоритъ Гейне,-- а въ немъ сказываются безсознательные инстинкты, требующіе продолженія рода. У Сюлли Прюдома сознательное преобладаетъ надъ безсознательнымъ, сердечная сторона надъ чувственностью. Онъ относится и къ безсознательному не съ циничною усмѣшкой сатира, но съ чуткою отзывчивостью поэта и свѣтлымъ пониманіемъ мыслителя, порою съ глубокою грустью человѣка, вынесшаго все страданіе обманутой любви. Культомъ физической красоты, которому посвящены два-три стихотворенія, напримѣръ, Сераль, человѣческая раса вырабатываетъ совершенство формы; но горе, когда онъ одинъ создаетъ существо любви: онъ понижаетъ человѣка до красиваго животнаго. Общество разлагается, когда женщина-Цирцея или Далила царитъ въ жизни мужчины. Въ сонетѣ Два паденія поэтъ произноситъ строгій приговоръ такой любви: "Вы можете однимъ взглядомъ, пронзающимъ какъ заостренная сталь, мгновевно довести насъ до изступленія и мгновенно усмирить,-- говоритъ поэтъ.-- Торжествуйте вполнѣ, о, женщины сладострастныя, надъ унизительнымъ поклоненіемъ нашимъ; торжествуйте въ недостойной власти своей! Когда, вы заставите насъ сойти съ прямаго пути, мы падаемъ, какъ и вы, но мы утратили большее. Живо ли, или умерло раскаяніе въ прекрасныхъ тѣлахъ вашихъ, слава прекрасной формы остается въ васъ неприкосновенной. Глаза ваши, прекрасные и нечестные, могутъ властвовать; но подъ дыханіемъ презрѣнія взглядъ мужчины утрачиваетъ всю гордость -- его красу и оружіе".
Сюлли Прюдомъ не моралистъ-фарисей; у него найдется не одна строфа, дышащая глубокимъ состраданіемъ къ несчастнымъ "жертвамъ голода и нищеты, которыя, дрожа и блѣднѣя отъ холода подъ румянами и нарядными лохмотьями, ждутъ покупщика",-- къ тѣмъ "проклятымъ четамъ", не знающимъ гдѣ преклонить голову и обреченнымъ на тайную и мимолетную любовь, безъ семейнаго очага: "онѣ не знали ни свободнаго наслажденія животныхъ въ поляхъ, ни радостей и чистаго пріюта правильной жизни". Сонетъ такъ и названъ Проклятыя Онъ заканчивается стихомъ: "Они плачутъ среди поцѣлуевъ и поцѣлуи ихъ позорны". Поэтъ не бросалъ камнемъ въ падшую женщину; онъ понималъ, что и въ паденіи можно сохранить чистыми много человѣчныхъ сторонъ. Нѣкоторыя строфы его объ "отверженныхъ напоминаютъ стихъ г. Полонскаго: "Если ты вакханка, то и будь вакханкой". Вакханка можетъ оставаться честнымъ человѣкомъ; по когда она надѣваетъ маску эгеріи или мадонны, чтобы быть цирцеей для наивныхъ людей, тогда поэтъ клеймитъ ее грознымъ стихомъ: она изъ жертвы темныхъ инстинктовъ, наслѣдія стараго зла, становится бичомъ, пьявкою, высасывающею здоровую жизнь.
Стихотворенія, проникнутыя личнымъ чувствомъ поэта, трогательны по сердечности и изящной простотѣ, съ какими поэтъ передаетъ многія глубокія и тонкія черты кризиса, переживаемаго человѣкомъ, когда онъ узнаетъ, что не любимъ. "Я каждый день теряю ее,-- говоритъ онъ о дѣвушкѣ, обманувшей любовь его.-- О, умершая и не хорошо погребенная, тебѣ забыли закрыть глаза". Въ немъ нѣтъ ни злобы противъ нея, ни ревности къ избраннику ея,-- онъ примирился съ мыслью, что дѣвушка любитъ другаго. "Она ваша и не внушаетъ мнѣ болѣе ничего, даже дружбы, -- говоритъ онъ сопернику.-- Но она такъ блѣдна и нѣжна. Берегите ее. Я узналъ, какъ рука ея нѣжна для тѣхъ, кого она любитъ. Не заставляйте ее плакаты. Когда измѣнившая поэту дѣвушка стала матерью, онъ переноситъ привязанность на ребенка ея, который зоветъ его дядей, и мать улыбается этому чувству. Поэтъ дорожитъ и этими бѣдными радостями; но стоитъ придти отцу, и ребенокъ, забывъ дядю, повисъ на шеѣ отца. Голодное сердце замѣчаетъ это, но оно радо и самымъ крохамъ, падающимъ со стола богатыхъ. Любовь поэта -- та любовь, которую народъ нашъ такъ глубоко вѣрно охарактеризовалъ словомъ -- жалѣть.
Женщина въ поэзіи Сюлли Прюдома реальная женщина, а не идеальное видѣніе, созданное фантазіей, вродѣ Эльвиры Ламартина. Она чиста и правдива, цѣнитъ искренность и не терпитъ лжи пошлаго поклоненія, любитъ или ждетъ любви. Она не поднимается надъ міромъ личной жизни и очага. Въ думахъ поэта и страданіяхъ человѣчества нѣтъ тѣхъ вдохновенныхъ строфъ, какими Шелли оплакиваетъ "неравенство бремени, величайшая тяжесть котораго легла на болѣе слабыя плечи", нѣтъ и его вдохновенныхъ пророчествъ о той роли, какую освобожденная женщина, подобно Цитнѣ изъ Возмущенія Ислама, будетъ играть въ судьбахъ міра. И пробѣлъ этотъ крайне страненъ для поэта той земли, гдѣ жила Іоанна д'Аркъ и писала Жоржъ-Зандъ. Эпоха наполеоновскаго режима сильно понизила уровень женщины, это правда, но поэтъ умѣлъ видѣть и за предѣлами позорнаго настоящаго; онъ не видѣлъ для женщины будущаго, предсказаннаго Шелли. Въ сонетѣ Безсознательность онъ съ горечью говоритъ о паденіи женщины. "Онѣ среди безумныхъ праздниковъ думаютъ только объ одномъ наслажденіи. Онѣ волнуютъ красотою своей, гордятся своею властью и не подозрѣваютъ, что человѣкъ ищетъ въ нихъ идеала". Съ одной стороны, горькая жалоба на животность, лживость, съ другой -- идеалъ въ любящей матери, сестрѣ, подругѣ,-- вотъ и все, что даетъ въ этомъ отношеніи поэтъ.