-- Боитесь? Чего?
-- У меня какое-то непонятное предчувствие. Все время. С весны еще. Все кажется, будто я умру скоро. Вот, вот, вот... и меня не станет.
-- Бог с вами! Вам умирать? Вам?!
Голос Павла, сорвавшись, доходит до шепота. Дрожит рука, которой он упирается о землю. В волненье он не знает, что сказать.
-- Если вам умирать, вам, полной сил, в расцвете...-- говорит он наконец,-- кому же жить после того? Тогда таким ненужным тунеядцам, как я, например... живьем, значит, ложиться в землю?
Помолчали. Ксения Викторовна покачала головой.
-- А кому я нужна? -- произнесла она и докончила с несознаваемой жестокостью: -- Тоже никому.
Павлу мучительно хотелось крикнуть: "Мне!" И потом сказать ей что-то необычайно нежное, задушевно-теплое, нечто такое, что защитило бы, согрело и утешило эту суеверную женщину среди ее тоскливых предчувствий.
Но опять у него не хватало слов, опять он молчал. А Ксения Викторовна повторила:
-- Тоже никому. Дети? Они и при мне без меня живут. Арсений?.. Поплакал бы сперва, зато после... потом ему без меня будет покойнее. А для себя самой? Для себя хорошо жить, когда есть счастье. Или кажется, что оно будет, что оно еще может быть.