РАССКАЗ
Большой княжескій домъ долго стоялъ необитаемымъ. Тихо было возлѣ него и грустно становилось каждому отъ этой тишины. Здѣсь ни въ чемъ не замѣчалось признака жизни, все замерло и застыло въ безмолвіи. Лишь запущенный паркъ разростался вокругъ гуще и гуще, да соловьи въ весеннюю пору безбоязненно состязались въ сиреневыхъ кустахъ. А въ осеннія темныя ночи бушевала злостная непогода, протяжно завывалъ вѣтеръ, потрясая обнаженныя деревья; шумѣли дождевые потоки, съ трескомъ падали на землю сухія вѣтви. Но наступала зима, морозъ леденилъ порывы ненастья, и прежняя пустынная тишина снова разливалась въ воздухѣ.
Съ медлительной постепенностью приходили въ ветхость постройки и затѣи былыхъ временъ. Передъ домомъ исчезали богатые цвѣтники, живописныя группы розъ и персидской сирени. Кое-гдѣ розы превратились въ шиповникъ разноцвѣтныхъ оттѣнковъ: ярко-желтый, бѣлый, блѣдно-розовый и палевый. Осѣдали и осыпались земляныя террасы, спускавшіяся къ пруду; заросталъ травой и колючимъ кустарникомъ обширный кругъ передъ параднымъ подъѣздомъ. Въ Малороссіи этотъ кустарникъ называется "дерезою". Чаще всего онъ встрѣчается на кладбищахъ, гдѣ замѣняетъ живую изгородь. Когда въ княжеской усадьбѣ неизвѣстно откуда появилась непролазно густая дереза, сосѣдніе крестьяне порѣшили:
-- Никому уже не жить въ старомъ домѣ. Гдѣ разведется дереза, тамъ больше не будетъ жилья: потому она и растетъ на кладбищѣ.
Усадьба и паркъ прилегали къ деревнѣ Власовкѣ. Власовка тянулась продолговатой полосой въ долинѣ среди заливныхъ луговъ. Деревня была бѣдная, въ сторонѣ отъ желѣзной дороги и заводовъ, съ малоземельнымъ населеніемъ изъ крестьянъ и казаковъ. Власовцы снимали въ аренду мелкими участками остатки перезаложенныхъ княжескихъ владѣній. Только благодаря арендѣ и перебивались кое-какъ. Послѣдній представитель славнаго рода, князь Сергѣй Андреевичъ, занималъ видное мѣсто въ одномъ изъ частныхъ банковъ. Онъ пережилъ братьевъ, сестеръ, племянниковъ; дважды вступалъ въ бракъ, но не имѣлъ дѣтей. Княжескій родъ заканчивалъ въ его лицѣ свое существованіе. Сергѣю Андреевичу шелъ пятидесятый годъ, а во Власовкѣ его до сихъ поръ называли "Сережей". Иногда изъ почтительности говорили о немъ: "Сережа Андреевичъ"; но "Сережа" непремѣнно. Онъ много лѣтъ жилъ въ городѣ и не любилъ большого власовскаго дома. Пріѣзжая изрѣдка въ деревню, князь останавливался во флигелѣ, на границѣ парка и огромнаго чернаго двора. Тамъ же, во флигелѣ проживалъ и сторожъ усадьбы, Петро Прохоровичъ, одинокій, нелюдимый старикъ изъ бывшихъ дворовыхъ. Спокойный, необщительный, невозмутимо аккуратный, Петро Прохоровичъ казался не то осколкомъ невозвратной старины, не то выходцемъ съ того свѣта. Чѣмъ онъ бывалъ занятъ по цѣлымъ днямъ, никто не зналъ. Но если среди ночи звонко лаяли панскія собаки, Петро Прохоровичъ, не торопясь, пострѣливалъ изъ допотопнаго ружья, направляя выстрѣлы въ сторону большого дома. Онъ словно хотѣлъ сказать кому-то: -- Вотъ же -- не сплю, стерегу.
На этомъ, впрочемъ, и заканчивалась его роль охранителя княжескаго имѣнія.
Въ окрестности опустѣвшая усадьба внушала суевѣрную боязнь: нерѣдко бабы пугали "панской пусткой" непокорныхъ ребятъ. Существовалъ туманный разсказъ, будто кто-то видѣлъ однажды при лунномъ свѣтѣ нѣчто непонятное вблизи пустки. Толковали о какой-то "распатланной" дѣвкѣ, обитающей на чердакѣ дома: будто дѣвка бродитъ съ распущенными волосами по комнатамъ и распѣваетъ въ полночные часы непонятно печальныя пѣсни. Старики и молодежь -- всѣ избѣгали приближаться къ усадьбѣ въ ночное время: мѣсто безлюдное, мало ли что можетъ привидѣться. Къ тому же по вечерамъ въ паркѣ безпокойно тосковали филины, взвизгивали, плакали и хохотали совы, нагоняя еще большій страхъ на проходившихъ мимо.
Человѣческіе голоса не нарушали тишины стараго дома. Онъ стоялъ молчаливый и безрадостный съ плотно-закрытыми на болты ставнями, съ наглухо-заколоченными балконными дверьми. Со всѣхъ сторонъ къ нему прилегали большія веранды. Каждый годъ подлѣ верандъ зеленѣлъ вьющійся виноградъ. Онъ цѣпко ухватывался за выцвѣтшія колоннки, вился по периламъ, добирался до крыши. Молодые виноградные побѣги разстилались по осѣвшимъ ступенямъ, какъ бы преграждая входъ. Часть винограда вымерзала зимой; ея никто не вырѣзывалъ, и сухіе стволы, перемѣшиваясь съ зелеными, валялись на землѣ, свѣшивались съ колоннъ. Множество темныхъ ужей и сѣроватыхъ гадюкъ развелось въ фундаментѣ дома. Они дерзко взбирались на веранды, шуршали высохшимъ виноградникомъ, извиваясь группами у крыльца; блестѣли чешуйчатыми спинками, безстрашно грѣясь на солнцѣ. Подобно усерднымъ сторожамъ, ходили размѣреннымъ шагомъ вокругъ дома длинноногіе аисты, истребляя гадюкъ и ужей. Но истребить змѣиное царство не было возможности; змѣи завладѣли панской пусткой, умножались изъ года въ годъ все больше и больше. Осенью спасались онѣ отъ холода и проникали черезъ щели половъ даже въ домъ. Ихъ не страшили угрюмыя, парадныя комнаты, частью пустыя, частью переполненныя старинной мебелью изъ корельской березы и краснаго дерева съ бронзой. Змѣи боялись только человѣка, а людей въ домѣ не было.
Сейчасъ же за паркомъ спускалось къ лугу кладбище, густо заросшее березами. Тутъ среди сочной зелени стояла каменная часовыя надъ склепомъ князей. Тяжело закругленное зданіе съ толстыми рѣшетками на окнахъ, съ куполомъ вмѣсто крыши, съ неуклюжей колоннадой изъ кирпича. Дикій виноградъ и здѣсь обвивалъ колоннки, прикрывалъ часть купола. У ограды склепа разросся густой барвинокъ съ невянущей зеленью, съ голубоватыми звѣздочками своихъ скромныхъ цвѣтовъ. Возлѣ него краснѣли шиповники, остатки прежнихъ розъ, а дальше неровной изгородью поднималась изъ земли все та же надоѣдливая дереза.
Давно заржавѣли замки у часовни, давно не отпирали ее. Вѣяло торжественнымъ, немного жуткимъ покоемъ отъ этой безмолвной гробницы прошлаго. И выяснялось родственное сходство между старымъ домомъ и княжескимъ склепомъ: тотъ же стиль, та же безжизненность, тоже безмолвіе и запустѣніе. Памятники былого... Склепъ и домъ оба неохотно подчинялись вліянію времени, но не могли устоять противъ него и уже молчаливо признавали свое пораженіе: разрушались. Особенно отчетливо подмѣчалось сходство между ними въ ясныя, теплыя ночи, когда повсюду, какъ золотая пыль, разсыпался мягкій блескъ мечтательной луны и ночная тишина такъ кротко гармонировала съ невольнымъ молчаніемъ кладбища. Нѣмое небо и затихшая земля, какъ бы, сливались въ одно цѣлое. Деревья и кустарники, пруды и террасы, кладбищенскіе кресты и могилы, удлиненный домъ и круглая часовыя -- все принимало загадочно-красивый, фантастически странный видъ: все казалось однороднымъ. Тогда трудно было различить, гдѣ кончается покинутая усадьба, а гдѣ начинается кладбище. И здѣсь, и тамъ тихо кругомъ. Тихо, пустынно, печально и сиротливо.