Учительницы засидѣлись послѣ чая въ новой, непривычно-парадной столовой. На дворѣ давно темнѣла октябрьская ночь, мрачная и сырая. Ближайшихъ кустовъ и тѣхъ не было видно изъ окна. Возлѣ дома сильнѣй и сильнѣй злобно взвизгивалъ вѣтеръ. Онъ гудѣлъ надъ тополями, со стономъ проносился дальше; то непріятно поскрипывалъ ставнями, то затихалъ на мгновенье. Минутами чудилось, будто кто-то поетъ и плачетъ подъ окномъ. Иногда послѣ затишья вѣтеръ поднималъ продолжительный, почти ритмическій шумъ, напоминающій шумъ парохода или далекаго желѣзнодорожнаго поѣзда. Медленно сталъ накрапывать дождь, но буря не утихала. Въ темнотѣ ослабѣвшіе листья такъ и сыпались съ деревьевъ. Въ водосточныхъ трубахъ журчала вода: сначала слабо и съ остановками, затѣмъ зашумѣла монотонной, непрерывной струей.
Варвара Платоновна сидѣла у стола, прислушиваясь къ разговору помощницъ. Тѣ слегка пикировались между собою. Онѣ мало походили одна на другую. Клавдія Петровна -- довольно полная, румяная епархіалка, отличалась прочно-опредѣлившимся, хотя и не широкимъ, міровоззрѣніемъ. Добродушная, усердная, благонравная, бережливо-разсчетливая, по всей вѣроятности, будущая матушка, жена сельскаго священника.
Софья Михайловна -- блѣдная и миніатюрная, съ кокетливымъ выраженіемъ нервной физіономіи -- выглядѣла типичной горожанкой. Непрактичная и безалаберная, она какъ-то не умѣла обходиться въ обыденной жизни безъ посторонней помощи. Не позаботься Варвара Платоновна объ обѣдѣ для нея, она останется безъ обѣда. Не купи та же Варвара Платоновна того, что необходимо Сонѣ, и она будетъ сидѣть безъ самыхъ нужныхъ вещей. А свое крошечное жалованье истратитъ на пустяки и непремѣнно купитъ шоколаду. Забудутъ другіе распорядиться, чтобы протопили печку у Сони, она ляжетъ спать въ нетопленной комнатѣ. И такъ во всемъ.
Недовольство жизнью залегло скрытой ранкой въ ея молодой душѣ и отравляло ея существованіе. Она часто хандрила, истерически-плакала, задумчиво молчала цѣлыми часами, мысленно пріискивая какой-нибудь исходъ изъ этой безпросвѣтно-тяжелой, по ея понятіямъ, жизни и снова впадала въ уныніе, не находя никакого исхода. А то вдругъ на нее находили приступы необъяснимой веселости, приливы безпричиннаго хохота, ребяческаго дурачества. По временамъ Софья Михайловна какъ будто старалась развлечь самое себя и тогда ее нельзя было слушать безъ смѣха. Въ ея разсказѣ все казалось смѣшнымъ: комизмъ таился въ манерѣ говорить, въ выраженіи лица, въ интонаціи голоса. Для нея служило предметомъ шутки все, что ни попадалось на глаза: отецъ Порфирій съ его болѣзненнымъ чадолюбіемъ, училищный сторожъ, Гаврила, жена Гаврилы, Арина, она же и кухарка при школѣ, Клавдія Петровна, вышивающая себѣ въ приданое сто восемнадцатую чайную салфеточку. А главное будущій супругъ Клавдіи Петровны, полумиѳическій отецъ Анемподистъ. Этимъ легендарнымъ Анемподистомъ Соня изводила Клавдію, изводила безжалостно и упрямо. Хуже всего было безконечное пѣніе "отъ имени отца Анемподиста" пушкинскаго стихотворенія "Русалка".
Изображая Анемподиста, Соня пѣла Русалку басомъ, съ семинарскимъ произношеніемъ словъ, сильно упирая на букву о, все время держась на одной и той же нотѣ. Выхо ило заунывно и однообразно до нестерпимости.
Надъ озеромъ въ густыхъ дубро-о-о-овахъ
Спасался нѣкогда мона-а-а-ахъ,--
начинала Софья Мпхайловна, и Клавдія зарывала голову въ подушки или убѣгала изъ дому, куда глядятъ глаза. Но чуть она появлялась на порогѣ, Соня встрѣчала ее продолженіемъ прерванной пѣсни. И безъ пропусковъ тянула свое вплоть до заключительныхъ словъ:
Заря прогнала тьму ночную,
Монаха не нашли нигдѣ...