Баба Настя сдѣлала видъ, будто не слышитъ.
-- Я около пруда ждала, ждала, пока все кончится... Вернулась, а наши бабы кричатъ: ты, стара, вѣрно спать тамъ легла? Выспалась гдѣ-нибудь подъ грушею? Чего такъ долго? -- тутъ, говорю, заснешь. Какъ тутъ, говорю, заснуть? Если бы вамъ такой случай, вы бы поумирали отъ страха...
Домъ отремонтировали.
Наступали беззвучные осенніе дни. Птицы озабоченно безмолствовали, собираясь въ далекій путь. Выгорѣла на лугахъ трава, листья на деревьяхъ начали рѣдѣть и блекнуть. Пожелтѣли клены и березы; на дикой грушѣ зелень превратилась въ малиново-красный уборъ; держались лишь дубы, осокори и акаціи. Дни стояли ясные, но утро ежедневно наставало холодное, а ночи темныя и часто дождливыя; хотя къ полудню опять все искрилось и сверкало подъ золотисто-яркимъ солнечнымъ свѣтомъ. Эта сіяющая холоднымъ солнцемъ осень, казалось, несла красивую смерть всему тому, что она намѣревалась сгубить.
Второго октября въ школѣ служили молебенъ передъ началомъ занятій. Къ молебну нежданно пріѣхалъ Сергѣй Андреевичъ. Послѣднее время онъ носился съ власовскимъ училищемъ, какъ съ новой игрушкой. Даже называлъ для краткости: "моя школа". Высокія комнаты наполнились шумомъ голосовъ, топотомъ тяжело-обутыхъ дѣтскихъ ногъ.
-- Царю небесный, утѣшителю, душе истины! -- стройно пѣлъ ученическій хоръ и слова молитвы разносились по закоулкамъ стараго дома.
Было что-то безотчетно-трогательное въ этомъ созвучіи свѣжихъ, юныхъ голосовъ, славящихъ жизнь и обновленіе, во всей убогой школьной обстановкѣ, перенесенной въ княжескіе аппартаменты.
Сергѣй Андреевичъ стоялъ на почетномъ мѣстѣ и набожно крестился, подавая примѣръ ученикамъ. Ему вспоминались далекіе прежніе дни. Въ той же залѣ когда-то давно святили пасхальныя яства. Мать въ свѣтломъ платьѣ обыкновенно стояла тамъ, у балконной двери, гдѣ сегодня выстроили учениковъ. Бабушку выкатывали въ креслѣ поближе къ священникамъ. Отецъ останавливался у дверей, разсѣянно слушая службу. И также любопытно заглядывали въ окна эти самые тополи. Только они тогда были помоложе. И какъ много толпилось вокругъ сестеръ, братьевъ, тетушекъ, племянниковъ. Теперь никого нѣтъ: все прошло, всѣ въ склепѣ... Одинъ онъ, Сергѣй Андреевичъ, остался на обломкахъ прошлаго и на его глазахъ, даже по его желанію, въ старый домъ проникаетъ кто-то чужой, малознакомый, несущій за собой свѣтъ и возрожденіе.
Хоръ пропѣлъ многолѣтіе князю.
Это окончательно умилило и растрогало его. Онъ обратился къ школьникамъ съ рѣчью: сказалъ нѣсколько словъ о пользѣ просвѣщенія и торжественно пообѣщалъ въ видѣ награды устроить на Рождество елку. За обѣдомъ Сергѣй Андреевичъ былъ въ отличномъ настроеніи духа, много шутилъ, болтая съ Софьей Михайловной, и снова повторилъ обѣщаніе пріѣхать въ рождественскія святки на елку. Передъ вечеромъ онъ заспѣшилъ къ поѣзду на станцію.