-- Подъ вечеръ, голуби мои, подъ вечеръ. Какъ разъ солнце садилось. Иду это я отъ пруда, бѣлье тамъ полоскала. А она на крышѣ: въ слуховое окошко смотритъ и поетъ. Жалобно, жалобно... Что поетъ, нельзя разобрать, только поетъ. У самой лицо круглое, глазъ не видно: патлы такъ и нависли. Я испугалась, ажъ на землю упала. Уронила узелъ и лежу. Когда -- глядь, ея уже нѣту...
-- То ты, баба, сову видѣла, а не дѣвку.
-- Сову! Самъ ты сова! Развѣ я съ такою придурью, какъ ты, чтобы не разобрала, гдѣ сова, а гдѣ дѣвка?
-- То сова была. Сова! И кричала по совиному. А ты не раскусила дѣла и пошла звонить по селу: дѣвка, дѣвка...
-- Говорю же тебѣ: дѣвка. И пѣла она, я сама слышала.
-- Чего-жъ она теперь не поетъ?
-- Потревожена. Она объявится, подождите. Пусть учительши перейдутъ въ пустку...
-- Толкуй чепуху!
-- А ты переночуй здѣсь, такъ и увидишь, какая чепуха. Нѣтъ, сегодня, голуби мои, что я видѣла! И Господи, что видѣла! Пришли мы до свѣта завалину обмазывать. Бабы глину мѣсятъ, а я ударилась до пруда, за водою. Когда смотрю, а отъ стараго дома ползутъ гады... Видимо-невидимо, земли не видать, такая сила. И большіе, и малые, и ужи, и гадючки... И прямо тебѣ въ прудъ, прямо въ прудъ... Потомъ плыть пустились: плывутъ, головки вверхъ, вверхъ... Всю воду покрыли, негдѣ ведромъ зачерпнуть. Дальше кто его знаетъ, гдѣ и подѣвались. На переселеніе пошли: зачуяли людей и переселились.
-- Жаль, что тебя съ собою не прихватили...