-- Не стоитъ благодарности, батюшка. Такой пустякъ. Кланяйтесь лучше Софьѣ Михайловнѣ, когда увидите...
-----
Участь стараго дома была рѣшена.
Гулко разнеслось эхо человѣческихъ голосовъ по комнатамъ. Свѣжій воздухъ и свѣтъ ворвались черезъ открытыя окна, вытѣсняя тяжелый запахъ нежилого помѣщенія. Начался ремонтъ. Изъ фундамента кучами вынимали змѣй и змѣенышей; въ паркѣ замелькали рабочіе, засуетились поденщицы, столяры, печники, плотники. И панская пустка сразу утратила ореолъ таинственной неприкосновенности. Работа спорилась весело. Ворчалъ лишь понурый Петро Прохоровичъ:
-- Сережа всегда выдумаетъ что-нибудь неподобное. Съ молоду безтолковый былъ, такимъ и до старости остался. Гдѣ же это видано, чтобы взять и отдать свой батьковскій домъ Богъ знаетъ кому? Кто бы это другой сдѣлалъ? Да никто изъ разумныхъ. Въ панскія комнаты, на паркеты напустить хлопцевъ въ смазныхъ чоботахъ. Какъ же, не видѣли ихъ здѣсь, бісова отродья! Съ ихъ носами на паркетѣ сидѣть... Это погибель, разореніе: они и домъ запакостятъ, и паркъ разнесутъ. Все пропадетъ! Я теперь не уберегу: я за ними, разбойниками, не поспѣю...
Но сколько ни ворчалъ Петро Прохоровичъ, на него не обращали вниманія. Всѣ остальные одобряли рѣшеніе князя, сочувствовали ему.
Смущена была еще и старая баба Настя; та самая, которая впервые пустила по селу слухъ о распатланной дѣвкѣ, поющей въ княжескомъ домѣ.
-- Ну, баба, гдѣ же твоя дѣвка? Покажи ее и намъ. Что-жъ она притаилась? -- поддразнивали Настю парубки.
-- Отстаньте, невіровы дѣти. Такъ она вамъ и вылѣзетъ среди дня. Ожидайте подольше.
-- Да ты же днемъ видѣла?