Непривѣтливо встрѣчалъ больныхъ Севастополь.
Было слякотно. Моросилъ холодный дождь, бѣловатая липкая грязь блестѣла на улицахъ. Море лежало некрасивое, сѣрое, съ бѣлыми гребнями на бушующихъ волнахъ. Все время въ пути до Севастополя,-- болѣе двухъ сутокъ,-- Михаила Павловича преслѣдовала непогода. На вагонное окно то брызгали косыя, мелкія капли, то,-- ручьями стекая,-- ложились крупныя. Но стекло неизмѣнно оставалось мокрымъ. Отъ сырости и утомленья не утихала ноющая боль гдѣ-то возлѣ лѣвой лопатки. Временами отраженно переходила на правую сторону, точно заболѣвало уже и правое легкое. Избытокъ влаги въ воздухѣ затруднялъ дыханіе. Неудобно было измѣрять температуру тѣла, но знобкій холодокъ повторно пробѣгалъ по спинѣ, какъ во время жара. О переѣздѣ въ Ялту по бурному морю нечего было и думать. Дождь и короткій октябрьскій день не позволяли выѣхать изъ Севастополя сегодня. Оставалось одно -- ждать до завтра.
Третій годъ похварывалъ Михаилъ Павловичъ и еще не привыкъ къ положенію больного. До сихъ поръ смотрѣлъ на болѣзнь, какъ на случайность, которая должна такъ же незамѣтно миновать, какъ приключилась. Тогда это произошло случайно до нелѣпости. Погромъ еврейскій былъ въ городѣ послѣ 17-го октября. Михаилъ Павловичъ шелъ домой изъ гимназіи. Тѣснилась толпа, шумѣли, кто-то свисталъ и гикалъ впереди. Сразу нельзя было разобрать, въ чемъ дѣло. Лишь на главной, торговой улицѣ онъ понялъ, что громятъ магазины. При немъ начали грабить часовщика Бережняскаго. Дочь его, гимназистка, ученица Михаила Павловича, тоже возвращалась изъ гимназіи. Завидѣла учителя и бросилась къ нему:-- "Михаилъ Павловичъ! Михаилъ Павловичъ! Скажите вы имъ"... Дальше онъ плохо помнилъ... Кажется, пытался остановить грабежъ. Кричалъ: "Православные!" Или что-то въ этомъ родѣ. Потомъ стрѣляли... А очнулся онъ дома на своей постели. Пуля прошла черезъ лѣвое легкое; послѣ того и началъ болѣть. Сперва, пока лежалъ раненый, звѣрски хотѣлось жить. Жить -- во что бы ни обошлось! Какой бы то ни было жизнью! Даже съ уступками. Съ большими, большими... Пусть будетъ болѣзнь, терзанья, несправедливости, но не конецъ, не уничтоженье. Краски жизни рисовались такими яркими, такъ влекли къ себѣ. Страшно цѣнилась самая возможность дышать, думать, смѣяться, плакать, любить... Просыпаться съ утра, умывать себя, ѣсть, пить, двигаться. Видѣть солнце и зелень деревьевъ. Море, рѣчку, синее небо, хотя бы пески, камни, туманы... все, что ни встрѣтится на пути. И люди представлялись глубокими, интересными. Точно каждый былъ оригиналенъ на свой ладъ. Носилъ въ себѣ нѣчто, достойное вниманія, за что можно было полюбить, а по меньшей мѣрѣ -- простить, снизойти, найти оправданіе...
Но все это рухнуло, едва началось выздоровленье. Вмѣсто радостей бытія надвинулось безпросвѣтное уныніе. Правда, время наступило нудное. Жизнь входила въ старые берега. Въ старыхъ же рамкахъ и раньше тѣсно жилось до ущемленья. Но тогда жили, какъ по инерціи. Тогда многіе сомнѣвались даже въ возможности близкаго возрожденья. А теперь оно,-- это близкое возрожденье,-- реально и ослѣпительно сверкнуло впереди. Сверкнуло, поманило и... исчезло, не оставивъ слѣда обновленности. Михаила Павловича совершенно вышибло изъ колеи. Онъ растерялся, притихъ въ недоумѣніи. Спрашивалъ у себя: опять, значитъ, уроки, циркуляры, педагогическіе совѣты, отмѣтки, экзамены... и только? И ничего иного? Отвѣта не было. Никакъ не хотѣла налаживаться жизнь. Ни по старому, ни по новому. Одолѣвало уныніе, преслѣдовало покаянное подозрѣніе, будто онъ, лично онъ, Михаилъ Павловичъ, виновенъ въ крушеніи, не умѣлъ разумно дѣйствовать, чего-то не предусмотрѣлъ, въ чемъ-то просчитался...
Минулъ годъ, другой. Жизнь проходила,-- несуразная, колеблющаяся, нестройная,-- а Михаилъ Павловичъ стоялъ на распутьи, кашлялъ, недомогалъ, не зналъ, чего ждать, что дѣлать. Часто казалось ему, будто вышвырнули его въ воду за бортъ, и онъ тонетъ, и не можетъ утонуть... Въ августѣ схватилъ плевритъ, появились кровохарканья, къ осени совсѣмъ стало скверно. Онъ испугался, возобновилъ лѣченье. И вотъ убѣгалъ отъ зимняго холода въ Ялту теперь и опасливо боялся сквозняковъ въ вагонѣ.
Скучно тянулся день въ нетопленномъ номерѣ. Протопить къ вечеру печку коридорный согласился не иначе, какъ за особую доплату. Сезонъ, пока, называли лѣтнимъ. Топить по зимнему начинали лишь въ ноябрѣ, послѣ перваго. Номеръ попался хмурый, съ чахлымъ садикомъ за окнами. Вѣрно, многіе изъ путешествующихъ больныхъ вспоминали здѣсь о своемъ одиночествѣ, о затерянности и заброшенности среди остальныхъ, болѣе здоровыхъ. Вспомнилъ и Михаилъ Павловичъ. Медленно, будто нехотя, нагрѣвался въ номерѣ воздухъ отъ разгорѣвшейся печки. На дворѣ сыпался густой, безшумный дождь, тоскливо было и неуютно. Обѣдъ принесли невкусный, салфетка отдавала запахомъ мыла, жиръ застывалъ на блюдѣ возлѣ жаренаго мяса. Послѣ обѣда пришелъ швейцаръ отеля, съ барственнымъ видомъ и осанкой, огромнаго роста, щеголеватый, съ польскимъ произношеніемъ русскихъ словъ, весь -- съ головы до подошвъ, несмотря на свою барственность, олицетворенная предупредительность, живая готовность услужить. Явился узнать, не угодно ли отправиться въ Ялту завтра съ утра въ коляскѣ съ попутчиками: дама съ дочерью. Помѣщица, госпожа Зивертъ. Четвертыя сутки дождь пережидаютъ, завтра хотятъ ѣхать, хотя бы и подъ дождемъ. Но безъ мужчины -- однѣ -- боятся. Михаилъ Павловичъ согласился сейчасъ же.
Вечеромъ шумѣлъ на столѣ томпаковый самоваръ. Тускло освѣщали номеръ двѣ свѣчи въ высокихъ подсвѣчникахъ. Дождь все не утихалъ, затяжной, густой, зловѣще-тихій... Опять давило докучное сознаніе затерянности и обиды. Не спалось и не думалось. Хотѣлось не то выплакаться, не то долго и обидчиво жаловаться кому-то близкому, понимающему на что-то слѣпое, жестокое, безразлично-неумолимое въ тупой жестокости...
Коляску подали рано, еще въ полусвѣтѣ ненастнаго дня. Дождь шелъ и сегодня, но болѣе рѣдкій и мелкій, какъ водяная пыль. Михаилу Павловичу сказали, что спутницы скоро будутъ готовы. Онъ поторопился и сошелъ внизъ первымъ. Позади закрытой коляски кучеръ съ носильщиками привязывали веревкой и укрывали брезентомъ гору всякаго багажа. Сундуки, чемоданы, плетеныя корзины, сакъ-вояжи, полированныя дорожныя коробки, квадратныя и круглыя. Михаилъ Павловичъ занялъ менѣе удобное мѣсто, спиной къ лошадямъ. Едва онъ сѣлъ, какъ величественный швейцаръ, безъ фуражки на головѣ, выскочилъ на улицу, настежь распахнувъ двери отеля. Топотъ ногъ и звуки сдерживаемыхъ голосовъ неслись съ лѣстницы. Сносили что-то или громоздкое, или цѣнное.
-- Легче! легче!-- негромко, заботливо и повелительно говорилъ швейцаръ у дверей. Онъ двигалъ приподнятыми руками, будто дирижируя невидимымъ оркестромъ.-- Не наклоняй! Право, право... Держи право, безъ наклона. Еще, еще... легче. Готово.
Мелькнула группа людей подъ навѣсомъ подъѣзда, что-то опустили на землю. И къ коляскѣ подкатили дорогое раздвижное кресло, изъ тѣхъ, въ какихъ возятъ больныхъ ногами. Въ немъ сидѣла дѣвушка, почти дѣвочка на видъ. Швейцаръ легко и ловко, какъ былинку, приподнялъ ее съ кресла и такъ же ловко и легко въ одинъ мигъ усадилъ въ экипажъ, даже не задѣвъ Михаила Павловича. Подали теплый пледъ, пушистый, зеленый съ синею клѣткой. Швейцаръ плотно укрывалъ ноги дѣвушки, стараясь не оставить ни одной щели, куда могъ бы попасть холодный воздухъ.