-- Благодарю,-- сказала больная ласково. У нея былъ обыденно-спокойный видъ, точно она самымъ обычнымъ образомъ сошла съ лѣстницы.-- Кресло мое, Августинъ, не забудьте.
-- Увяжемъ... Эй! Развяжи брезентъ. Туда вонъ, сбоку. Чтобы не подмочило.
Дѣвушка оправила на себѣ рукава клѣтчатаго англійскаго пальто, переколола булавки въ зеленоватой тирольской шляпѣ и спросила у Михаила Павловича:
-- Не сердитесь? Мы заставляемъ васъ ждать. У насъ такое множество клади. И мама пока расплатится со всѣми...
-- Пожалуйста. Еще рано. Поспѣемъ.
У нея было ярко-розовое, вѣрнѣе -- красноватое, веснущачатое лицо. Довольно густые, рыже-каштановые волосы она заплетала въ двѣ косы съ темнозелеными ленточками. Это дѣлало ее похожей на подростка. Но въ блестящихъ, сѣрыхъ глазахъ ровнымъ сіяніемъ свѣтилось что-то, присущее только взрослымъ, даже пожилымъ. Не то утомленность, не то разсудительность, уравновѣшенная, неспособная къ порыву. И много выносливости, терпѣливой и сдержанной, доходящей до пренебрежительности къ страданію.
Становилось какъ-то не по себѣ отъ остраго сверканія ея незлыхъ, но излишне-проницательныхъ глазъ. А тонъ голоса былъ негромкій, ласковый, корректно-участливый и будто снисходящій.
-- Лѣчиться въ Ялту?-- спросила она съ увѣренностью, что не ошибается.-- На зиму, какъ и мы? Непріятно это, болѣть. Ну, да вы скоро поправитесь.
И, запримѣтивъ мгновенную полу-улыбку Михаила Павловича, подтвердила:
-- Поправитесь, и скоро. У меня глазъ мѣткій. Сколько больныхъ перевидѣла. Всю жизнь, какъ зима, такъ въ Ялту. Даже врачи знакомые моему нюху на этотъ счетъ вѣрятъ. Ни разу не ошиблась. И вамъ говорю: вы не опасный...