Снова переносили Марочку въ креслѣ, потомъ поѣхали дальше.
Дорога шла теперь морскимъ берегомъ; Дробязгинъ залюбовался и весь ушелъ въ созерцаніе. Сталъ невпопадъ отвѣчать дамамъ, и тѣ замолчали. Справо сверкало море. Слѣва, на стражѣ съ сѣвера, стояли розовыя скалы, высокія, отвѣсныя. Тихо было въ воздухѣ, а море кипѣло, не утихая. Горы открывались то розовыя, то лиловыя съ дымящимися облаками. Изъ расщелинъ выступали корявыя, изуродованныя деревья, низкорослые кустарники. Плющъ разстилалъ на скалахъ зелено-матовыя пятна. Ближе къ югу зашумѣли горные ручьи, спадая съ высоты къ морю. Вечеръ спустился теплый, становилось пыльно. Мимо Алупки проѣхали въ полутьмѣ, когда зажигались въ домахъ вечерніе огни. Гдѣ-то, съ лѣвой стороны шоссе, звучала на пригоркѣ татарская пѣсня. Своеобразная, тягучая, заунывная... Всплыла луна и зазолотила мелкой рябью море. Марочка, откинувшись къ спинкѣ коляски, сидѣла молча. Молчала и Александра Сергѣевна. Но выходило какъ-то такъ, что колѣни ея то и дѣло соприкасались съ ногами Дробязгина. Сперва онъ говорилъ себѣ -- случайно; наконецъ, убѣдился, что умышленно. И сконфуженно отодвигался, подбирая свои ноги. При золотомъ, невѣрномъ свѣтѣ мѣсяца Дробязгину чудилось, будто Марочка улыбается въ глубинѣ коляски. Утомленно и иронически, однимъ уголкомъ рта. Это смущало его до злобности, заставляло отодвигать ноги въ сторону почти демонстративно. Понималъ онъ, что и Александра Сергѣевна можетъ надъ нимъ посмѣяться... Положеніе было глупое и смѣшное, несомнѣнно. Однако, боязнь пренебрежительной улыбки Марочки брала верхъ надъ другою боязнью. Онъ уже пересталъ глядѣть на море и лишь думалъ: какъ глупо... И не зналъ, какъ держать себя. Пытался вглядѣться въ лицо Александры Сергѣевны. Но громадныя поля шляпы при наклоненной головѣ прятали лицо въ тѣни. Точно лица у нея не было...
Сдѣлали нѣсколько поворотовъ, и далеко, внизу подъ горами, заблестѣли, повиснувъ въ темномъ воздухѣ, ялтинскіе огни. Яркіе -- бѣлые, и менѣе яркіе -- желтоватые. Какъ лѣтомъ, шумѣли неосыпавшіяся деревья у дороги. Зелень ихъ представлялась при лунѣ густой, безъ желтизны, тоже лѣтней. Михаилу Павловичу стало тепло, даже жарко въ зимнемъ пальто на ватѣ. Иллюзія лѣта была полная. Хотя у самой Ялты посырѣло. Мягко застучали колеса по городскимъ улицамъ. Мелькнуло большое, бѣлое сооруженіе съ куполами, похожими на церковь. Еще немного, и въѣхали въ ворота. Здѣсь было совершенное лѣто, и лѣто тропическое. При свѣтѣ электрическихъ фонарей довольно долго ѣхали садомъ по мягкой, усыпанной гравіемъ дорогѣ. Блестѣли ярко-темной зеленью магноліи и лавры, свѣшивали свои длинныя иглы австралійскія сосны. Среди клумбъ съ цвѣтами росли пальмы и много цвѣтущихъ розъ. Тихо журчали фонтаны съ пеларгоніями вокругъ бассейновъ. Крупныя, какъ подсолнечники, хризантемы сторожили дорогу, склонивъ разноцвѣтныя головки.
Коляска остановилась возлѣ увитаго бѣлыми розами дома. Окна были освѣщены. Зивертовъ ждали.
Толпа прислуги съ радостными привѣтствіями окружила экипажъ. Невысокая, полная женщина въ темной накидкѣ и крошечномъ кэпи на головѣ шла съ веранды навстрѣчу.
-- Добро пожаловать. Наконецъ-то. Что такъ долго?
-- Маргарита Осиповна! Голубушка! Въ Севастополѣ дождь задержалъ...
Александра Сергѣевна бросилась въ объятья хозяйки. Слышались поцѣлуи, переговоры, восклицанія. Нѣсколько рукъ развязывали брезентъ сзади экипажа. Черезъ минуту Марочку катили въ креслѣ по гравію къ ступенямъ дома.
-- Маргарита Осиповна, -- крикнула она съ веранды.-- Нашему спутнику помѣщеніе, пожалуйста. На сутки, пока онъ устроится. Я у васъ обѣщала. Если есть, рядомъ съ Маркомъ Григорьевичемъ. Можно?
-- О, да... Василій! Отвезите ландо и мосье въ третій корпусъ. Двадцатый номеръ, возлѣ доктора Нумизматика.