-- Понятно, лицемѣритъ. Изъ приличія. А что такое приличіе, какъ не лицемѣріе? Привитое воспитаніемъ, обязательное... Соблюденіе декорума, принадлежность хорошихъ манеръ... а на повѣрку -- лицемѣріе. Оно вмѣсто узды выдумано. Но кто посильнѣе, преспокойно перешагнетъ черезъ узду... и будетъ жить по своему. Я хоть поздно, да поняла. Теперь мнѣ страшно жаль прошедшей молодости. Отчего тогда не понимала? Сколько хорошаго, веселаго потеряно безъ возврата... Ужасно жалко!
-----
Чѣмъ дальше ѣхали, тѣмъ выше и синѣе становилось небо. Поднимались и горы.
Изъ Севастополя выѣхали подъ мокрымъ туманомъ. Вскорѣ за плоскимъ городомъ пошли холмы. На нихъ засинѣли, расходясь и проясняясь, то струйки, то облака дымнаго тумана. Издали -- будто дымились, пробуждаясь, горы. Темнѣли по скатамъ тощіе лѣса, шли извилистыя дороги. Дѣлалось яснѣе, но дождь еще висѣлъ въ воздухѣ и дали прятались въ густой мглѣ. Постепенно повышалось небо, все выше и выше были холмы. Дождя уже не было. Кучеръ открылъ верхъ коляски. Дышалось легко и пріятно, влажно-теплымъ, мягкимъ воздухомъ. Долго колесили горными дорогами среди наполовину безлистнаго, осенняго лѣса. Зеленѣли колоннами, увитые плющемъ, стволы деревьевъ, зеленѣлъ плющъ на облетѣвшихъ кустарникахъ. Миноѣали глинистую, размякшую отъ дождя татарскую деревушку съ распластанными бараньими тушами на крылечкахъ у домовъ. За Байдарскими воротами открылось море, серебристо-голубое, безкрайное. Свѣтило, почти жгло солнце. Не было и признака ни дождя, ни вѣтра.
-- Господи, какъ хорошо!-- едва не выкрикнулъ Дробязгинъ.
Спутницы его оставались равнодушными. Сдѣлали большую остановку въ гостиницѣ у Байдаръ. Марочка позвала Михаила Павловича пить чай у нихъ въ номерѣ. Изъ багажа достали ея кресло, и когда Дробязгинъ вошелъ къ спутницамъ, Марочка лежала въ креслѣ, удобно вытянувъ на плетеной подставкѣ ноги въ щегольскихъ мягкихъ ботинкахъ. Безъ шляпы и пальто, въ темно зеленомъ платьѣ на худощавомъ тѣлѣ, она казалась серьезнѣе и старше, чѣмъ въ экипажѣ. А Александра Сергѣевна, сбросивъ экстравагантную шляпу, приняла болѣе молодой обликъ. Она много говорила веселымъ, ребячливымъ тономъ, старалась походить на дѣвочку, въ своей бѣлой рубашкѣ съ голубыми мушками, щеголяла тонкой таліей, гибкостью движеній.
Безконечное количество печеній, хлѣбовъ, соленыхъ закусокъ и сластей доставала она къ чаю изъ дорожнаго вмѣстилища, обтянутаго кожей. Проворно разворачивала умѣлыми руками восковую оберточную бумагу, открывала откупоренныя раньше жестянки съ консервами, заполняла столъ систематически-привычными движеніями. И тарелочки, и вилки, и салфетки -- все было у нея въ запасѣ.
-- Теперь не сезонъ, -- щебетала она между дѣломъ, -- нельзя здѣсь обѣдать. Нѣтъ свѣжихъ продуктовъ, Богъ знаетъ чѣмъ накормятъ. Въ сухомятку, съ однимъ чайкомъ обойтись придется. Вотъ -- семга,-- она аппетитно причмокнула языкомъ.-- Ай, какая вкусная! Сардины, первый сортъ... Ливерная телячья... Свѣженькая, сама покупала. Ветчина малосольная. Цыплятушки, огурчики свѣженькіе... Телятина молочная. "Тпруська ты тпруська, бычекъ молодой, молодая ты говядинка!" Страсбургскій пирожокъ... Жирный. Котлетки отбивныя, холодныя... Ухъ, какъ ѣсть хочется! Умру съ голода.
И втягивала въ себя воздухъ сквозь сжатые зубы, будто отъ избытка аппетита. Или дѣлала видъ, что глотаетъ слюнки, прищелкивала языкомъ, покачивала головою. Михаилъ Павловичъ, глядя на нее, чувствовалъ, что и ему дико ѣсть хочется.
За самоваромъ насыщались долго, съ разстановками. Марочка ѣла вяло, Александра Сергѣевна много и красиво, по гурмански смакуя, выбирая, что повкуснѣе. И все обильно запивала ароматнымъ, густо-золотистымъ виномъ. Говорила почти она одна, дурачилась все свободнѣй и больше, а на Михаила Павловича откровенно посматривала такими глазами, что онъ уже начиналъ смущаться. Марочка, видимо, привыкла къ этому тону матери, не придавала ему значенія, точно иначе и быть не могло.