-- Не вѣришь? Думаешь, временное? Какъ бывало раньше? Нѣтъ... Прежде ошибалась. Что-жъ изъ того? Въ дни свободы увлекалась движеніемъ? Правда. Митинги и все... занимательно было. Потомъ поняла, не то это. Государство и индивидуальная свобода -- враги.
Она опять глянула на Дробязгина, и выпуклые глаза ея, затѣненные загнутыми рѣсницами, самолюбиво разгорѣлись.
-- Чѣмъ свободнѣе народъ, тѣмъ меньше свободы у отдѣльныхъ единицъ. Благодарю покорно. Не лучше ли мнѣ самой быть посвободнѣе, чѣмъ завоевывать свободу другимъ? Да еще такимъ, которые и понять-то не въ состояніи, что значитъ свобода?
-- А свобода, Муся, прежде всего въ области пола?
-- Въ области пола тоже, конечно, и даже прежде всего. Аскетизмъ, отреченіе... есть ли что нелѣпѣй? Неограниченный расцвѣтъ избытка силъ -- вотъ счастье! Ни въ чемъ иномъ. Ну, скажите вы, только откровенно,-- обратилась она къ Михаилу Павловичу,-- есть ли человѣкъ, который не пожелалъ бы такой свободы? Это въ природѣ людей... здоровыхъ, конечно. Вѣдь такъ?
Дробязгинъ, въ смущеніи, пожалъ плечами.
-- Не согласны?
-- Не знаю, право.
-- А, не знаете? Не хотите признаться... Кто отнѣкивается или умалчиваетъ,-- лицемѣритъ!
-- Муся!