-- Ну, что жъ? Увлекаюсь, легко увлекаюсь. Поддаюсь мунутѣ. Не буду и отпираться. Не умѣю, какъ ты, раздумывать -- что, да какъ... Сколько я разныхъ увлеченій пережила. То одна полоса, то другая... и не жалѣю. Все-таки хоть подобіе жизни. Потомъ охладѣешь. Но пока-то еще... Пока поймешь, что не то. Не то, чего тебѣ надо. За то, вотъ, теперь обрѣла свое. Отъ этого ужъ не отступлю!
-- Не отступишь? Отъ твоего индивидуализма, Муся? А когда мода пройдетъ?
-- Ни во вѣкъ не отступлю. Пусть проходитъ.
-- Да ты его, индивидуализмъ этотъ самый,-- и толкуешь-то превратно.
-- Превратно? Чѣмъ? Толкую, какъ всѣ. Какъ торжество личности надъ толпою. Полное, свободное проявленіе свободной личности. Во всемъ, во всемъ...
Александра Сергѣевна глянула мелькомъ на Дробязгина, будто хотѣла провѣрить впечатлѣніе отъ ея словъ.
-- И не признавать ничего, кромѣ своего "я"?-- съ легкой ироніей подсказала ей дочь.
-- Всенепремѣнно. Бери, что хочешь, сколько хочешь и когда хочешь. Все твое, чѣмъ ты въ силахъ воспользоваться. Живи, какъ хочется, и все тутъ. Какое мнѣ дѣло, какъ на мои поступки смотрятъ другіе? Что мнѣ ихъ мораль? У меня -- своя. Свои правила для поведенія. Для себя -- я центръ міра. Остальное -- второстепенное.
-- Ого, Муся.
Марочка усмѣхалась, но чуть-чуть, какъ улыбаются, разговаривая съ дѣтьми, которые умничаютъ.