-- Не фантазируете ли вы?
-- Насчетъ ея неравнодушія? Ни-Боже мой. У меня на эти дѣла вотъ-какъ глазъ наметанъ. Собаку съѣлъ. Не проведешь. И большой проницательности не требуется. Мигомъ видно. Все разносказъ одной и той же сказки. Вы обратите вниманіе, какъ она глядитъ на Маркушку, когда думаетъ, что на нее не смотрятъ. Этакъ... будто вотъ-вотъ запоетъ à la Вяльцева: "Такъ хочу, все хочу... вамъ сказать... сказать... люблю... и не могу... не могу..." -- Батыга чуть протянулъ слова романса на подобіе пѣнія и захлебнулся. Не хватило воздуха. Онъ сморщился досадливо и злостно.-- Чортъ знаетъ... Слова нельзя сказать. Не вздохни поглубже. Пить пересталъ... а ни-ни. Женщинъ, куренье, все бросилъ. Монахомъ живу. А все ни къ чему. Съ каждой зимою хуже.
-- Напрасно вы говорите такъ много.
-- Ладно. Слово -- дитя времени. Молчаніе -- дитя вѣчности. Надоѣстъ еще и молчать-то. Да-а... Марочка неравнодушна. Нумизматикомъ надо быть, чтобы не замѣтить этого. Нумизматикусъ бѣ искони наивенъ. Такимъ и до конца пребудетъ. Ну-съ... ваши какъ дѣла? Съ belle maman? Не подвинулись?
-- Какія?
-- Какія,-- вы лучше моего знаете. А ежели не хотите сказывать, не надо. Ваше право.
-- Сказывать нечего. Ничего нѣтъ и быть не можетъ.
-- Не похвально, юноша. Лови, лови часы любви. Жизнь коротка, знаете. Убійственно-коротка, подлая.
Нумизматикъ пріотворилъ осторожно дверь, заглянулъ въ комнату и появился на порогѣ.
-- Опять онъ трещитъ, какъ я не знаю кто! Неугодно ли лѣчить послѣ этого? Я же сказалъ: помалкивай? Когда такъ, никому навѣщать тебя не позволю.