Притихшая, мутная ночь уже спустилась на море. Свѣтились разбросанные по горамъ огни города. Вдали, на молу, горѣли электрическіе фонари, отражаясь въ слабо-плещущемъ морѣ. На маякѣ -- зеленоватыми пятнами, вдоль мола -- серебряно-бѣлыми. Было тихо, немного сыро и очень тепло. Съ мягкимъ грохотомъ изрѣдка проѣзжали экипажи, и опять все смолкало. Шныряли неясно-освѣщенныя фигуры гуляющихъ по тротуару надъ моремъ. Перешелъ черезъ улицу, ближе къ морю, и Дробязгинъ.
-- Какъ тепло,-- произнесъ разнѣженно впереди женскій голосъ.-- "О, Боже, какъ хорошъ прохладный вечеръ лѣта... Какая тишина!" А завтра шестое декабря. Николы зимняго,-- говорила Александра Сергѣевна. Возлѣ нея молодцевато выступалъ въ тоненькомъ лѣтнемъ пальто больной гвардеецъ. Офицеръ оставилъ безъ отвѣта ея замѣчаніе и сказалъ, видимо, продолжая прежнее:
-- Нѣтъ, вы не отклоняйтесь. И такъ и знайте... Или я, или онъ, полячекъ этотъ. Такъ и знайте. Мнѣ эта ваша тактика не нравится. Не люблю игры въ кошки-мышки. Никому играть собой не позволю. Такъ и знайте.
Александра Сергѣевна засмѣялась звонко, отчасти загадочно и отвѣтила что-то, но такъ тихо, что Михаилу Павловичу не было слышно. Потомъ взяла спутника подъ руку. Они пошли медленнѣе, чѣмъ раньше, и слишкомъ близко одинъ къ другому. Дробязгинъ остановился, далъ имъ отойти впередъ, постоялъ на мѣстѣ и повернулъ обратно къ Долинѣ Розъ. Онъ оставался холодно-спокойнымъ, равнодушнымъ. Было только немного смѣшно, но не было ни досады, ни сожалѣнія.
Дома онъ засталъ Батыгу у Нумизматика. Нумизматикъ, рѣзко повертываясь, бѣгалъ по комнатѣ. Батыга полулежалъ на диванѣ и скептически усмѣхался.
-- Дѣло кончено,-- повторялъ Нумизматикъ.-- Кончено. Уже и разсуждать не о чемъ. Мы уѣзжаемъ. Сейчасъ переговорилъ съ Маріей Николаевной...
-- Даетъ?
-- Двѣ тысячи. Если понадобится, дастъ больше.
-- Гмм-мъ...
-- Въ кредитъ, разумѣется. Подъ вексель. Уплата по частямъ. Въ нѣсколько лѣтъ. Ей или наслѣдникамъ ея.