Всѣ солнечные часы проводилъ Батыга въ саду, на воздухѣ, въ тепломъ пальто, грѣясь на солнцѣ. Кровоизліяній больше не было. Но силы не хотѣли возвращаться. Ни впрыскиванья мышьяку, ни усиленное питаніе, ни разныя мудреныя снадобья Нумизматика -- ничто не могло привести его хотя бы въ прежній, осенній видъ. Хуже прежняго мѣшкомъ висѣла на немъ одежда, будто надѣли ее не на живое существо, а на длинный скелетъ. За то здоровѣлъ и прибывалъ въ вѣсѣ отъ тѣхъ же впрыскиваній Нумизматика Михаилъ Павловичъ. И чѣмъ больше здоровѣлъ, тѣмъ сильнѣе скучалъ въ Ялтѣ. Не радовали декабрьскія розы, Ялта надоѣдала, казалась искусственной, бомбоньерочной. Тянуло домой, къ снѣжнымъ сугробамъ, морозамъ и мятелямъ, къ привычнымъ обязанностямъ, къ работѣ и заработкамъ. Сестра съ матерью писали, что и въ гимназіи у нихъ, и дома все идетъ безъ него отлично. Но онъ плохо вѣрилъ ихъ увѣреніямъ. Рвался домой, думалъ о веснѣ, какъ о землѣ обѣтованной. Еще долго приходилось ждать. До весны было много времени. А время, словно нарочно, тянулось медленно, медленно.
Какъ могъ и умѣлъ, старался коротать свои дни Михаилъ Павловичъ. Развлекалъ Батыгу или уходилъ въ скверъ дышать моремъ. А то шелъ къ Марочкѣ, на ея балконъ съ раздвижными оконными стеклами со стороны моря. Тамъ горячо припекало полуденное солнце, веселила глазъ кокетливо-разбросанная мебель съ букетами во вкусѣ Помпадуръ. Марочка въ передвижномъ креслѣ цѣлые дни проводила на балконѣ. Читала, глядѣла на море, изрѣдка вышивала блеклыми шелками желтоватую полоску мелкой канвовой дорожки. Еще рѣже писала акварелью хорошенькіе пустячки. Когда Нумизматика не бывало дома, отъ нея не отходилъ Вова. У нея не истощались темы для разговоровъ съ мальчикомъ, и разговаривали они, не какъ взрослая дѣвушка и ребенокъ, а какъ равные между собою друзья. Дѣлали фотографическіе снимки, спорили, иногда препирались. Вова доказывалъ свое, Марочка возражала, и послѣ соглашалась, признавала себя побѣжденной. Ни съ кѣмъ изъ взрослыхъ не говорила она съ такою простотой и оживленьемъ, какъ съ Вовой. Приходилъ Нумизматикъ, забиралъ сына обѣдать и говорилъ виновато:
-- Онъ надоѣдаетъ вамъ?
А послѣ обѣда къ Нумизматику собирались ученики, и опять убѣгалъ Вова на балконъ къ Марочкѣ.
Зиверты -- мать и дочь -- разграничили свои знакомства.
У Марочки былъ свой небольшой кружокъ: Нумизматикъ, Вова и Михаилъ Павловичъ.
У Александры Сергѣевны свой, и гораздо большій. Тоже изъ обитателей Долины Розъ: больной гвардейскій офицеръ изъ Петербурга, полякъ -- инженеръ, кіевлянинъ, также несовсѣмъ здоровый, студентъ, сынъ банкира изъ Харькова, нѣсколько дамъ, Маргарита. Съ дамами Александра Сергѣевна играла въ винтъ, съ мужчинами ходила на прогулки, уѣзжала кататься за городъ. И все мѣняла туалеты и заботливо культивировала свою внѣшность, какъ нѣчто наиболѣе важное въ жизни. Въ ея гостиной или въ саду раздавались взрывы ея захлебывающагося хохота, звонкаго и безпечнаго, какъ смѣхъ ребенка. Тогда казалось, будто она одна только и смѣется въ Долинѣ Розъ. Остальные же молчатъ, притаившись. Или, будто, всѣмъ остальнымъ не до смѣха. Къ Марочкѣ она навѣдывалась, раскраснѣвшаяся, шумная, возбужденно-оживленная. А если заставала на балконѣ Михаила Павловича и Нумизматика, то говорила весело:
-- О, теперь я съ легкимъ сердцемъ пойду гулять. Ты не одна. Всѣ твои рыцари духа въ сборѣ.
Въ пансіонѣ ихъ такъ и звали рыцарями духа. Даже незнакомые съ ними. А въ общемъ было невесело, и время подвигалось медлительно.
Михаилъ Павловичъ шелъ по набережной вечеромъ.