-- Да?-- Марочка поздоровалась съ Дробязгинымъ и указала ему на Вову,-- вотъ, прощаемся.-- Послѣ спросила у мальчика:-- А тебѣ не жаль бросать Ялту?
-- Мнѣ только васъ здѣсь жалко, Марія Николаевна. Если бы и вы съ нами...
-- Вотъ какъ?-- Марочка разсмѣялась колко и иронически.-- Веселая собралась бы компанія. Цѣлый музей немощей.-- Марка Григорьевича нѣтъ дома?-- спросила она у Дробягзина спокойно.
-- Нѣтъ. Поѣхалъ въ санаторіумъ Батыгу устраивать.
-- Ликвидируетъ всѣ дѣла свои? Спѣшнымъ ходомъ, въ нѣсколько часовъ. Все кувыркомъ, какъ сказалъ Батыга?
Она произнесла это уравновѣшенно, какъ всегда. Но было что-то въ ея тонѣ, что заставило Михаила Павловича приподнять голову и пристально поглядѣть ей въ лицо. Опять словно оттѣнокъ колкости, обидчиво-затаенной горечи, недовольства, оскорбленности. Но ни на лицѣ ея, ни въ глазахъ не отражалось ничего необычнаго. Какъ всегда, глядѣла она спокойно, вдумчиво, проницательно и замкнуто. Дробязгинъ припомнилъ, что говорилъ Батыга объ ея неравнодушіи къ Нумизматику. И, еще разъ взглянувъ въ остро-блестящіе глаза Марочки, сказалъ самому себѣ:
-- И мнѣ сейчасъ тоже показалось...
Въ день отъѣзда Нумизматиковъ шелъ дождь. У Батыги ночью повысилась температура, такъ что Михаилъ Павловичъ одинъ провожалъ уѣзжавшихъ. Туманъ висѣлъ надъ городомъ, заслоняя горы. Но море было тихое, не угрожало качкой. Происходила обыкновенная сутолока на пароходѣ. Кричали, сносили поклажу пассажировъ, суетились, слышалась брань. Публики ѣхало сравнительно немного. Дробязгинъ и Нумизматики оставались наверху, не спускаясь въ каюту. Вова нервничалъ. Отецъ поглядывалъ на него съ опаской. Когда мальчикъ отошелъ въ сторону, къ носовой части парохода, Нумизматикъ сказалъ:
-- Боюсь за него. Слишкомъ много волнующихъ впечатлѣній. Сразу. Ну, что же... если надо? Смотрите же, Михаилъ Павловичъ, навѣщайте Андрея въ санаторіи. И пишите о немъ. Пока въ Санъ-Ремо, до востребованія. Потомъ пришлю адресъ. Напишете разумѣется?
-- Обязательно.