Она посмотрела на него озаренными глазами; в них засветилось что-то теплое, женское, благодарное. Взяла его руку и сжала.
-- Вы согласны? -- наклонился он ближе просветлевшим лицом.
-- Да, -- сказала она тихо и зарделась, как целомудренная девушка.
-- Ну вот, хорошо. Спасибо. Теперь вы моя. Спасибо.
Он сказал это торжественно и пожал ей руку, словно поклялся. Потом сел возле, и они молчали. В камине тлел огонь. Гулкая дремота царила во всем доме, а у мольбертов и холстов затаились пытливые тени. Больше не было сказано ни слова. Каждый боялся нарушить неизъяснимую сердечную тишину.
Он очнулся.
-- Теперь уж поздно. Пойдемте, я провожу вас домой.
Она подняла отяжелевшие веки, устало и чувственно потянулась к нему.
-- Не надо, -- сказал он испуганно и глухо. -- Мы скоро повенчаемся. Я не хочу, чтобы со мной у вас было так же, как с другими.
Лицо его приняло жесткое и упорное выражение. Камин погасал. Она уронила руки, и в ее странном, красивом лице разлилась истома. Тихие глаза, устремленные поверх говорящего, прятали тайну женской души, не знающей норм и законов, беспомощной, порочной и чистой в то же время.