Он молча проводил ее до дому и сказал у ворот:
-- Завтра, Елена, поговорим обо всем. – Поцеловал ей руку и медленно ушел, полный неизведанных чувств.
* * *
Так женился художник Косяков. Елена Григорьевна перевезла свою скромную мебель из комнаты "на правах квартиры" в большую неуютную комнату Косякова. Взяли на прокат пианино, и она часами напевала небольшим высоким голосом свои тоскливые песни.
Он писал картину на религиозную тему. В сумерки красным пламенем светился камин. Елена Григорьевна перебирала клавиши, и он с жалостливою любовью посматривал на ее красиво склоненную золотистую голову. Иногда ему казалось, что она здесь случайно, что вдруг она встанет, попрощается и уйдет навсегда. Его сухое лицо искажалось в жалостливую улыбку. Он смотрел на жену из-под очков и говорил:
-- Да, да, Елена, все должно измениться. Нужно начать совсем новую жизнь, и все будет иначе. -- Потом подходил в ней и тихо целовал ее волосы.
-- Забудь о Лебедеве, Елена.
Она вспыхивала, и ему казалось, что она смотрит на него со скрытой неприязнью. Он криво улыбался, лицо его становилось некрасивым и тусклым и, отойдя к окну, он долго смотрел в сумрачную улицу.
На выставке в первый день открытия было много публики, преобладали свои, -- художники, рецензенты, близкие знакомые и обычные покупатели-меценаты. Елена Григорьевна держала Косякова под руку, они стояли против скучной картины Косякова. У него был принужденный вид, он вызывающе смотрел в глаза знакомым, стараясь предотвратить слишком любопытный взгляд, обидную улыбку. Сердце его томила жалостливая нежность к жене, к этой хрупкой женщине, прижимающейся к его локтю, избегающей смотреть по сторонам. Что-то трогательное, вызывающее ласковую досаду было в ее старании походить на обыкновенную добродетельную женщину.
-- Ты видела, он здесь, -- сказал Косяков, и она поняла, о ком он говорил. Ничего не ответила и покраснела, как девушка: стала рассматривать картину.