-- Черт знает что такое! Он сошел с ума от ревности!
Кто-то сдержанно рассмеялся. Косяков, старчески согнувшийся, бледный от волнения, спешил увести ослабевшую Елену Григорьевну. Глаза его под очками потухли, лицо болезненно заострилось.
-- Зачем вы это сделали, зачем? -- спрашивала она, испытывая мучительный стыд. Он говорил упавшим голосом:
-- Прости меня, я теряю голову. Нужно положить конец, доказать им...
На улице падал снег, было сумрачно и сыро. Ее знобило и она, вздрагивая, куталась в боа.
-- Не ходи больше к Коншиным, -- попросил он, -- не нужно ни с кем из них встречаться больше.
-- Хорошо, я не пойду, -- сказала она тихо, и ее рука дрогнула.
Дома они молчали.
Елена Григорьевна сидела у камина и думала. Большая, холодная комната казалась чужой; неуютно прятались тени по углам и за мольбертами. Ночь заглядывала в большое окно желтоватыми огнями, кидала в стекла мокрый снег, отдаленно гудела трамвайными проводами. Было здесь отчужденно и одиноко.
Ее глаза, устремленные в прошлое, просили ласки и понимания. Тишина рассказывала о том, что сердце болеет и всегда ждет, чтобы кто-нибудь пожалел, бережно заглянул в его глубину, где кипят слезы горьких обид.